— Офицеры обидели… Дочку снасильничали, замучили, и — и–и–роды… Стешу мою милую… Голубку… На себя руки наложила — ох… Старик опять зарыдал.
Толпа бородачей стояла подавленная.
— Смотри–ка, — неслось шепотом из толпы. — Намедни черный, как ворон был, а ноне сед, как лунь… Э–ге–ге. Вот тебе и милостивцы!
— Ну, а потом, дядька, что было? — спрашивал Арон.
— Не успел похоронить… как опять беда. Племяш был у меня… Не свой, но как родной был… Застрелили… Да знали, что наш… Приехали ночью казаки. Меня и старуху выпороли, ограбили… На улицу выгнали ночью, — подожгли дом… И тушить не дали. Все сгорело… Ничего теперь нет у меня… Старуха на улице ночью околела… Вот похоронил, а самому, куда деваться?.. Вот и к вам. Примите, Христа ради. — Мужик опять бухнулся в ноги.
— Встань! Встань, дядька! — говорил Арон, поднимая старика, точно пушинку. — Оставайся у нас… Скоро сюда армия красная придет. Отобьем местечко… А там уж Советская власть тебя не забудет, и дом новый отстроит и на обзаведение даст.
— Куда уж мне! — упавшим голосом говорил дядя Федосий. — На что уж мне это… Мне бы… помереть бы…..
— Ничего, поживем еще!..
— Дядя Федосий, а, дядя Федосий! Как там моя домашность и семейство? — приблизившись, спросил приземистый мужик с серой бородой лопатой, с быстро моргающими маленькими глазками.
Дядя Федосий вначале махнул рукою, а потом сказал: