— А сестрица? — полюбопытствовал Федор.
— Она практикантшей в доме умалишенных. Ха–ха.
— Эго работа тяжелая с непривычки, — сказал я.
— Сама хотела. Ее в губернии все уговаривали не ехать. И я уговаривал, и Предчека уговаривал, и секретарь Губкома — она партийная. Не помогает.
— Потише вы о партийности, — оборвал его Федор, — да и сюда напрасно пришли.
Арон и Феня переглянулись.
Я, правда, не особенно опытный наблюдатель, но все же заметил, как Феня густо покраснела, когда Арон упомянул о Борине. — Здесь что–то есть, — подумал я. Но расспрашивать не стал. Я знал от самого Пети, что у него где–то на юге проживала жена. Знал, что он ее горячо любил и что она его тоже сильно любила. Они разошлись еще задолго до революции, к глубокому надрыву обоих. О причинах разрыва я никогда не решался расспрашивать Борина.
Однако, эти мысли я тотчас отбросил. Феня была еще совсем девушкой. У нее были прекрасные прямые черты лица, девичья походка и стан, открытый взгляд больших голубых глаз. Взгляд этих глаз был строгий и искренний. Может быть, потому глаза казались такими, что они были окаймлены изсиня–черными бровями и ресницами.
Мы поговорили еще около часу о наших злоключениях.
Арон сердито сжал брови и обещал узнать «этого прохвоста упродкомиссара». Потом мы расстались. Феня ушла к себе на службу. Федор взял с нее обещание — пока с недельку никому не говорить про свою партийность и не заглядывать к нам.