— Ах, вы так смешны — меня физически, а стало быть и идейно удовлетворяет полная приключений, беззаботная жизнь.
— Я хотел сказать, что между теми, т. е. нами, кому вы взялись служить, и вами, слишком мало точек соприкосновения.
— Нет, вы невменяемы. Большой ребенок. Ну, какая точка соприкосновении может быть более прочной, чем деньги? А я буду от вас в этом отношении зависеть.
— Но неужели ваши симпатии не на той стороне?
— Какой вы, право, чудак! Все это просто глупые слова. Белые, красные. Я не знаток в политике, но поверьте, что вы мне также милы, как хотя бы мой хороший петербургский знакомый, князь Жорж. Вы такой взрослый и говорите такие пустяки.
— Ну, хорошо, — пробовал я перейти в атаку по последнему пункту, который я считал наиболее чувствительным у каждой женщины. — Ну, хорошо, допустим; но неужели вас не привлекает перспектива домашнего очага?
— Фи–фи, — брезгливо поморщилась она. — Ну, как вам не стыдно в моем обществе говорить такие вульгарные вещи? Муж, пеленки, писки… фи. — Она изобразила на своем лице неподдельное отвращение. — О чем угодно говорите, только не об этом.
Я замолчал. И в полумраке заметил особенный блеск в ее глазах. Не желая состряпать у нее какую–нибудь глупость, я решил уйти, встал и попрощался.
— Как, вы уходите? — сказала она. — Нет, вы побудьте немного у меня, мне одной скучно. Она стояла возле меня и говорила ласкаясь как кошечка.
Я колебался.