— Выведите его, — почти крикнул Федор двум красноармейцам. — Я ему… и пришлите ко мне командира.
— Что Феня? — спросил Федор после минутного тягостного молчания.
— Она все еще в обмороке. Но пойдем, Федор. Там уже опять созывают митинг.
— Ты будешь говорить?
— Да.
* * *
Похороны Борина назначили на утро. Труп его одели в парадную военную форму и положили в большом зале Совета. За один день мимо гроба прошло несколько десятков тысяч человек. А ночью у гроба сидела Феня, стояли Федор и Михеев. Феня уже владела собой. И лишь с какой–то жадностью все время смотрела в лицо Борина. Несколько раз за день прибегал Амо. Он все хлопотал о похоронах. То приносил цветы, то поправлял одежду на Борине и по–детски плакал.
Утром Борина положили в гроб и вынесли на улицу. Гроб поставили на дрожки, накрыли красным сукном и обложили цветами. Цветы были простые, полевые: ромашки, колокольчики и васильки. Дрожки утонули в зеленой хвое и венках.
Борина повезли в последний путь.
За гробом рядом с Феней шел Михеев. Он был пасмурен больше обыкновенного и часто откашливался. Феня была одета в белый костюм сестры милосердия. Большой красный крест горел у нее на груди. Глава были сухо воспалены, а губы плотно сжаты. За ними шли рабочие и красноармейцы с черными и красными знаменами. На знаменах под солнцем горели позолотой надписи: «Спи спокойно, дорогой товарищ, мы дело твое довершим», «Ты убит, но ты живешь среди нас», «Смерть предателям, убийцам из–за угла». За рабочими шли партизаны отряда. А дальше двигалась большая толпа мужиков, баб, стариков и детей.