-- А посмотрю -- хороши вы, русские, -- продолжал литовец, громко хохоча, -- вас всех хоть голыми руками забери. Ну, что бы мне стоило перерезать всю твою дружину, как баранов: спят как у себя дома на печи.
-- Голыми-то руками не бери -- обожжешься, -- проворчал князь, которому не нравился смех литвина.
-- Будто? -- продолжал тот на своем картавом, ломаном языке. -- Мы и не сонных русских бивали. Гикнешь, ухнешь -- бегут, как бабы.
-- Одначе эти бабы и вам бока не раз мяли, -- ответил князь, все еще стараясь сдерживаться.
И продолжал, переменив тон:
-- Скажи лучше, как здесь очутился.
-- А пошел с людьми туров бить. Да ночь в лесу застала. Назад далеко, надо было дождаться рассвета. Хотели костры разложить. Глядь, будто мерцает вдали. Мы на огонь пошли да вот к вам и выбрались. Смотрим, лежат человек десятка три и храпят себе знай. И хоть бы кто на страже... Я хотел было уж поучить как следует, по-свойски, как спать чужакам в литовском бору, да узнал тебя. Княжий шурин! Не замай, значит, а стоило бы, право, стоило.
-- Ученье-то твое не больно нужно, -- угрюмо, процедил князь.
Свидрибойлу словно радовало, что Михаил Александрович злится. Он не любил русских вообще, а князя тверского в особенности: причина крылась в том, что Михаил, как шурин великого князя литовского, пользовался довольно большим значением у Ольгерда, а это вызывало зависть Свидрибойлы-- одного из ближайших советников Ольгерда. -- Русский, да в такую честь попал, -- раздраженно говаривал порою литвин.
Он искал случая уронить тверского князя в глазах литовского. Но пока это ему не удавалось, и ему приходилось только злобствовать да "изводить" недруга насмешками и глумлением.