-- А вчерась.
-- Много ли вчера я ездил?
-- А от обеда да вплоть до вечерка.
-- Полно врать-то! -- с негодованием воскликнул Кореев.
-- Я что? Я человек маленький, -- смиренно сказал ключник, злобно блестя глазами. -- Одно слово -- раб. Я все должен с покорством стерпеть. Говоришь, вру -- ну, пусть вру. Пусть твоя правда, мне спорить нельзя. А только вспомяни то, что я еще твоей матушке с батюшкой служил, когда тебя и на свете еще не было. У меня уж борода сивая, а у тебя еще ус не пробился... Грех старика обижать. А снести я все снесу. Все снесу, не привыкать стать. За жизнь-то свою чего не натерпелся... А только обидно...
И, ворча, он вышел.
-- Коня, конечно, жаль, -- сказал вотчим по его уходе, -- доморощенный конек... Потому я и говорю... Но ты волен делать, как знаешь. Не мое добро... И ежели я печалюсь, то потому, что о тебе пекусь...
Он примолк, потом продолжал, стараясь придать голосу задушевный тон:
-- Я ведь тебя этаким знал (он указал на аршин от пола), можно сказать, ты на моих руках вырос. Люблю я тебя" как сына родного... Денно и нощно заботушка о тебе меня берет. Вот пройдет годик, сдам я тебе все хозяйство, тогда делай как знаешь, слова не скажу... Сам будешь в возрасте... Ты будешь хозяйствовать, а я пойду угодникам молиться, либо постриг приму... Уйду из усадебки.
-- Зачем уходить? Как жил, так и живи. Я только рад