Царь ли был в духе, понравился ли ему молодой Кречет-Буйтуров и его рассказ о "заморье", или так уж сумел устроить Борис Федорович, но Грозный не только не вспомнил, что Данило Кречет-Буйтуров был у него в опале, но даже пожаловал Марка Даниловича окольничим и даровал ему обратно отцовскую вотчину, о чем дьяку Щелкалову приказал немедля написать бумагу.
Степан Степанович, сведав о царской милости племяннику, поморщился.
-- Гм... Кречет-Буйтуровы николи в окольничих [Хотя чин окольничего был довольно высоким, но не имел чести и жаловался только людям не особенно родовитым. Люди хороших родов производились из низших дворцовых чинов в боярство, минуя окольничество.] не бывали... Напрасно принял... -- сказал он.
Узнав же о возвращении отцовской вотчины, дядюшка совсем стал хмурым.
-- Бок о бок с моей... Крестьян у меня переманивать будешь, -- проворчал он.
"Новая жизнь начинается только теперь, -- думал Марк, ворочаясь с боку на бок на своей постели. -- До сих пор я словно еще только собирался жить, теперь пойдет настоящая жизнь... Почему мне словно жутко? Дядя Карлос! Учитель! Свершу ли то, что ты велел мне свершить?"
Марк положительно не мог спать. Он встал с постели и прошелся по комнате. Его шаги гулко раздавались по тихому дому. Лампады светились перед образами тусклым, недвижным пламенем.
Жуткое чувство не прошло, а усилилось. Он оглянул комнату, и она показалась ему неприветливой и неуютной.
-- Словно темница, -- подвернулось у него сравнение. И он вдруг почувствовал себя чужим в этом московском дядином доме, одиноким. Перед ним встала комната-келья Карлоса, с ее огромным столом, заваленным рукописями, со скудной обстановкой, и его потянуло туда, к учителю. Этот учитель казался ему более родным, чем дядя: родство духа было сильней родства крови.
-- Мне бы радоваться -- родная земля меня ласково приняла, а я тоскую... Почему?