-- Ишь, выйдет теперь в люди, черт! -- завистливо проворчал Степан Степанович, смотря вслед Дмитрию Ивановичу, и подумал: "Напрасно я тогда хвастался перед ним новым тегиляем".
XVIII. Мятеж
Вьется, мечется, теснится в узких улицах, разливается по площадям, шумит и гудит людской поток. Всюду возбужденные красные лица. Руки сжимаются в кулаки и потрясают в воздухе топором, вилами, рогатиной, реже ручницей [ружье], саблей. Страшна эта толпа, как зверь, сорвавшийся с цепи. Для нее нет преград -- она все разрушит, разметет и потопчет в своем неудержимом стремлении. А стремится она к Кремлю. Сотня стрельцов преградила было ей дорогу и была тотчас же смята, уничтожена: великан раздавил пигмея, и нет ему дела, что этот пигмей -- его брат родной. Страсть затемняет рассудок; толпа-великан, толпа-зверь жаждет крови.
-- За царя мы во! Себя не пожалеем! -- орет какой-нибудь лохматый мужичонка, потрясая в воздухе дубиной. Он весь полон воинственного жара и, действительно, не пожалеет себя, как сейчас не пожалел он стрельца, быть может, своего кума, раздробив ему с размаху череп. Да, такой мужичонка страшен в своей ярости. А здесь было около двух десятков тысяч таких "мужичонков"! Идут, кипят живые людские волны. Но вот скала, перед которой бессилен их напор. Эта скала -- Кремлевские стены и массивные ворота.
-- Царя нам! Царя! К царю-батюшке нам надобно! -- гудят крики, и на Фроловские ворота сыпятся сотни могучих ударов.
-- Э! Братцы! Чего смотреть! Нешто не видали, что в Китай-городе снаряд [пушка] даром стоит? Взять его да и разбить ворота! -- говорит толпе какой-то парень, по-видимому из детей боярских.
-- А то и правда! Чего мы! Гайда, ребята! -- слышится в толпе.
Тяжелы чугунные пушки, да нужды нет -- силы не занимать стать: молодые парни -- что твои кони, жилистые руки покрепче всяких оглобель и постромок. Мигом пушки очутились против Фроловских ворот. Добыто и зелье [порох], и ядра.
-- Палить, что ль?
Но медлит народ, нападает раздумье. Легко было пушки притащить, да нелегко метнуть чугуном в Кремль родимый.