Она жила в особом мирке. Окружающая природа не казалась ей мертвой. Солнце, луна, звезды -- все это были живые существа, ее друзья. Часто первый луч солнца заставал ее стоящею у окна. Она улыбалась, кивала головкой, протягивала свои худенькие детские ручки навстречу восходящему светилу. Часто, лежа в постели в ненастную осеннюю ночь, она прислушивалась к завываниям ветра, и чудилось ей, что это не ветер ревет -- это стонут тысячи блуждающих грешных дута. Суеверный ужас закрадывался в ее маленькое сердечко, и губы шептали: "Боженька! Прости их!"
По мере того, как она вырастала, "дружба с природой" становилась все менее тесной. Настала пора, когда эта "дружба" совсем прекратилась. То, что раньше казалось живым, стало мертвым. Девушка-подросток почувствовала пустоту. Осталась потребность любить, но былые друзья изменили, а где найти новых. И боярышня в страстных поисках "друга" -- существа, на которое она могла бы перенести свою любовь, -- попыталась сблизиться с людьми. В это время как раз женился вторично ее отец. Тане казалось, что молодая красавица мачеха должна стать ее другом, но первая же попытка в этом направлении кончилась неудачей: Василиса Фоминична отнеслась к ней холодно. Не установились между падчерицей и мачехой дружеские отношения и впоследствии: боярыня питала какую-то слепую ненависть к своей названой дочери. Таня отшатнулась от нее.
-- Прости! Прости!
И отец прощал, прощал против своей воли.
-- Тьфу! Пристала как банный лист, окаянная! Ну, отпустите его к черту! -- говаривал отец и тут же добавлял: -- а ты, Танька, смотри: вздумаешь еще раз соваться с носом, куда не след -- изобью нещадно.
Но на следующий раз повторялось то же самое.
Дворовые звали Татьяну Васильевну не иначе, как ангелом.
Принесла ли боярышне счастье эта дружба, более того -- благоговейная любовь многих людей? Нет. Она на время только заполнила пустоту, но не дала полного счастья.
Иного просило сердце. Чего же? Любви, но иной, чем та, которую питали к ней холопы. Какая это "иная любовь", Таня сама не могла определить.
Почему ее все чаще и чаще стали посещать неясные образы? Ей чудился "кто-то". Этот "кто-то" был тот, который мог дать иную любовь. Ей грезилось прекрасное, молодое лицо, с задумчивым взором. Манил этот взор Таню, проникал в душу. И она не противилась безмолвному зову, она отдавалась влечению. Какое-то духовное сродство было в их душах -- это чувствовала боярышня. Он был ей родной -- родной не по плоти, по духу.