Странное чувство испытывал Марк Данилович всегда, когда находился в обществе Василисы Фоминишны. Чувство это было похоже на смутное предвидение какой-то опасности. Если при появлении Тани у него становилось светло на душе, то, наоборот, приход ее мачехи навевал на него что-то вроде тоски. Его сердце начинало тревожно биться; разговорчивый с Таней, он не находил слов для беседы с боярыней. Пробовал он было заговорить с ней, как с Таней, о своих планах и намереньях, она слушала его рассеянно и зевала. Зато чуть разговор касался любви, она оживлялась и бросала на молодого гостя такие взгляды, что Марк Данилович смущался.
-- Скучно -- не скучно, а не век же мне тут гостить.
-- Дела разве есть спешные?
-- Нет, да уж пора: слава Богу, благодаря тебе да боярышне я хворь одолел, раны зажили. Ты вот сказала: "Коли не скучно", а знаешь ли, что мне болеть веселее было, чем здоровым быть.
-- Вот тебе на!
-- Верно слово! Пока я здоров был, все я один-одинешенек, а тут-то ты навестишь, то Татьяна Васильевна.
-- А зачем живешь одиноким? Женился бы, -- сказала боярыня, и странная нотка послышалась в ее голосе.
-- И то думаю...
Лицо Василисы Фоминишны покрылось яркой краской.
-- Доброе дело... За тебя всякая пойдет... хоть вдова, хоть девица.