-- Как смеешь, холоп! -- грозно закричал Кречет-Буйтуров.
-- Я-то холоп? Ха-ха! Нет, было да прошло! Теперь ты мне -- холоп. Гей! Сюда!
Этот окрик прокатился по дому, и до того времени молчаливый дом наполнился шумом и движением. Несколько человек вбежало в комнату.
-- Связать его покрепче! -- приказал Илья, указывая на Степана Степановича. Тот попробовал было отбиваться, но его живо скрутили.
-- Теперь за работу, ребята! Грабьте добро боярское, холопьей кровью и потом нажитое. Ничего ему не оставьте... Слышите -- то мой приказ вам. Ну, гай да! А я с ним потолкую.
Разбойники рассыпались по дому. Подле Ильи остались всего двое из них.
Атаман сел на пол рядом со Степаном Степановичем и некоторое время молча смотрел ему в лицо. По лицу боярина пробегали судороги, вытаращенные от ужаса глаза уставились на Лихого.
-- Давно я ждал этого часа, боярин, -- тихо заговорил Илья. -- Только и тешился надеждой с тобой по-свойски переведаться. Почто отнял от меня мою голубку, ворон черный? Али мало было тебе, проклятому, других красоток? Почто и ее загубил, и меня? Лиходей! Вот я теперь -- душегуб, грешник великий, которому ада не миновать, а все же ты грешнее меня! Ты тоже душегуб, только не стоишь с дубинкой при дороге, не прячешься в лесу под кустиком, не дрогнешь от холода да сырости ночной порой, а живешь в хоромах, носишь платье боярское и никого и ничего не боишься.
Вдруг лицо атамана злобно исказилось.
-- Чем отплачу я тебе, проклятый? Прирезать, как собаку? -- глухо проговорил он, занося нож.