-- Помилуй! Илья! Голубчик! -- взмолился тот.
-- Ладно, ладно! Тащите его, тащите!
Скоро длинное тело Ивана Дмитриевича уже покачивалось на перекладине ворот.
-- Пора в путь! -- приказал атаман.
-- Разбойники живо завязали добычу и уложили на коней. Вся ватага, кто пешью, кто на коне, вывалила за ворота. Илья повернулся на седле и посмотрел на пожарище. Дой уже весь был охвачен пламенем.
-- Расправа учинена, -- прошептал он. -- Теперь легче будет на сердце.
Но тотчас же он понял, что на сердце не стало легче. Напротив, там копошилось что-то новое.
"Совесть жжет", -- подумал атаман и успокоил себя: -- "пройдет!"
XXXVII. После расправы
Комната была полна дымом. Языки пламени врывались в окна и лизали стены. Багровый отблеск пламени ложился на лица Кати и Степана Степановича. Девушка неподвижно сидела на постели и, казалось, ничего не видела и не слышала. Она не плакала, но выражение, лежавшее на ее лице, было ужаснее самых горьких слез. Это было выражение полнейшего отчаяния, того отчаяния, которое уже не оставляет места ни для надежд, ни для утешений.