-- Ушел! Ушел! -- прошептала она.
Этот шепот способен был оледенить душу.
Вдруг она разразилась неистовым хохотом.
-- Мой! мой! Ха-ха-ха! Никто не отнимет! Ха-ха!
Этот смех был ужаснее слез. И долго звучал он по опустелому дому, а когда он затих, вместо боярыни Доброй стояла в сенях у крыльца другая женщина, мало ее напоминавшая, с бледным лицом, с растрепанными, выбившимися из-под кики волосами, в которых блестела седина, с дико блуждающими глазами. В это же время наверху, в светлице, тихо плакала Таня. Она сознавала, что жизнь ее разбита. Ее сердце было переполнено горем; надеждам не было места. Жить -- казалось ей -- значило мучиться. Недаром же она, упав перед иконой, жарко молилась:
-- Пошли, Господи, мне смерть поскорей!
IX. За море
Борис Федорович Годунов был немало изумлен, когда ему однажды ранним утром доложили о приходе окольничего Марка Даниловича. Он велел его немедля звать.
-- Здоров, а что?
-- Да уж больно ты что-то с лица спал и побелел.