-- А не видал ты никогда у дядюшки у своего, Степана Степановича, Фильку-холопа?
-- Как же не видать! Много раз видал. Так неужели это -- ты, Филька? Да что ж это с тобой сделалось? Такой был ладный малый, и вот теперь...
Филька тяжело вздохнул и потупился.
-- Совесть заела.
-- Совесть?
-- Да, только зеленым вином душу и отвожу. Хвачу это чарку-друтую, ну, будто и полегчает. Веришь ли, от людей отбился, одичал совсем, потому горит вот тут, -- ударил он себя по груди, -- не могу в глаза людям взглянуть.
-- Да что же ты натворил такое?
-- Страшное дело сотворил: господина своего предал. Ведь это я тогда впустил Ильюшку с разбойниками во двор... Я, стало быть, повинен в черной погибели боярышни... и Анфисы Захаровны. И иных прочих... Ох, и попадись мне теперь Ильюшка! Сорвал бы я на нем свою злобу. Где я его ни искал -- сгинул, проклятый, как в воду канул!
Марк Данилович молча слушал его.
-- Да, после такого, должно, не сладко тебе житье! -- промолвил он потом. -- А чего он меня-то тебе надо?