-- Богомольная ты у меня, -- с умилением проговорила ее мать.
-- Твоя правда, матушка-боярыня Анфиса Захаровна. На редкость богомольная: как служба в церкви, так она мне все уши прожужжит: "Феклуша да Феклуша, уговори матушку мою в храм ехать. Великая ей будет за это милость от Господа!"
На Катю эти похвалы производили странное действие. Лицо ее было краснее кумача, глаза беспокойно бегали, избегая встречи со взглядом матери или старухи няньки.
-- Ишь, пылает! -- усмехнулась боярыня.
-- Известно, кто скромен, тот и похвалы стыдится, -- заметила нянька.
От этих слов боярышня еще больше разгорелась, чуть слезы на глазах не выступили.
-- Феклуша! Помоги мне одеваться, -- пробормотала она, чтобы скрыть свое сл$угцение, и думала про себя: "Гадкая я, нехорошая! Всех обманываю... Вовсе я не богомольная, и не из-за богомольства люблю в церковь ездить: очи "его" манят туда, а не молитва".
На другой половине дома боярин Степан Степанович Кречет-Буйтуров сидел за питьем горячего утреннего сбитня. Высокий, плечистый, с чуть приметною проседью в длинной темной бороде, лопатой падавшей на грудь, он казался гораздо моложе своих лет -- ему уже было далеко за пятьдесят. У него был орлиный нос, холодные серые глаза, чувственные губы. Глубокая, никогда не расходившаяся складка между густыми, нависшими на глаза, бровями клала суровый оттенок на его лицо. Тонкие, неподвижные ноздри указывали на страстность натуры.
В это утро боярин был довольно хмур. Лениво потягивая сбитень, он морщил свои косматые брови. Ему вспоминался сон, виденный сегодня ночью. Ему снилось, будто он не боярин Кречет-Буйтуров, а волк, настоящий дикий серый волк, и как будто он подбирается к молодой овечке, беленькой, чистенькой, пасшейся среди поля без всякой опаски. И он подобрался к ней и схватил ее острыми зубами, да вдруг, откуда ни возьмись, явился какой-то человек, не то пастух, не то так, простой прохожий, да как вытянет палкой по боку, как схватит его за шею. -- "Врешь, -- говорит, -- не отдам я тебе овечки!" И отнял добычу у волка да еще и бока ему помял. Больше всего боярина досадовало, что ему пришлось явиться в образе волка.
-- Я -- и вдруг серым волком! Экая глупость! -- с досадой бормотал он. -- И сон дурашный! Вчера много меда выпил пред спаньем, вот и приснилось.