-- Оставь его! -- сказалъ строго настоятель. -- Всякое сочувствіе горю, вызванному тобою самимъ, будетъ только насмѣшкой. Если ты искренно любишь его, то избавишь его отъ этого горя. Въ теченіе трехъ дней еще остается открытымъ для тебя путь спасенія. По прошествіи этого срока я не могу отвѣчать за твою жизнь.-- Потомъ онъ обратился къ несчастному отцу:
-- Если ты можешь внушить этому несчастному юношѣ,-- сказалъ онъ,-- чтобы онъ внялъ голосу небеснаго и человѣческаго милосердія, то спасешь его душу и тѣло. Ты знаешь, какъ извѣстить меня. Да поможетъ тебѣ Богъ, и да смягчитъ онъ его сердце!
Съ этими словами онъ вышелъ, предоставивъ Карлоса выдержать такую борьбу, какой онъ еще не испытывалъ за все время своего заключенія.
Въ продолженіе этого дня и большей части ночи шла такая борьба между ними. Несчастному отцу показалось, что всѣ его мольбы и слезы не производили никакого впечатлѣнія на сердце его сына. Онъ не зналъ, какія мученія испытывалъ въ это время Карлосъ, потому что страданіе и пытка научили его выносить ихъ, не обнаруживая своего чувства. Самая нѣжная любовь связывала теперь отца и сына, такъ неожиданно встрѣтившихся здѣсь. И теперь Карлосу самому приходилось разрушить эту дорогую связь и оставить своего отца въ новомъ одиночествѣ, которое было несравненно ужаснѣе перваго. Неужели этого было недостаточно? Но ему приходилось еще видѣть эту сѣдую голову, склоненную передъ нимъ въ мольбѣ; слышать, какъ эти старчеснія уста молили, не лишать его послѣдняго сокровища на землѣ.
-- Отецъ мой,-- сказалъ наконецъ Карлосъ, когда уже наступила ночь и они сидѣли при лунѣ,-- ты часто говорилъ, что лицо мое похоже на мать.
-- Увы! -- отвѣчалъ со стономъ старикъ,-- это такъ; и теперь, какъ и ее, тебя оторвутъ отъ меня. Conetanza mia! сынъ мой!
-- Отецъ, скажи мнѣ, прошу тебя, согласился бы ты, даже чтобъ спастись отъ самыхъ ужасныхъ мукъ, приложить свою печать къ пасквилю, позорящему честь моей матери?
-- Мальчикъ... какъ ты можешь спрашивать это? Никогда!.. Ничто не въ силахъ заставить меня сдѣлать это.-- И въ поблекшихъ глазахъ старика блеснулъ огонь, напоминавшій его молодые дни.
-- Отецъ, есть Одинъ, любовь моя къ Которому еще сильнѣе, чѣмъ твоя къ моей матери; ни ради собственнаго спасенія, ни даже, чтобы спасти тебя отъ этой муки, я не могу отказаться отъ Его икени. Отецъ, я не могу!... хотя это хуже самой ужасной пытки.
Горе, прозвучавшее въ послѣднихъ словахъ, пронзило сердце старика. Онъ ничего не сказалъ, но закрылъ свое лицо руками и заплакалъ тѣми слезами, которыми плачетъ человѣкъ, охваченный полнымъ отчаяніемъ и лишенный всякой силы бороться съ предстоящей ему ужасной судьбой.