III. Мечъ и ряса
Донъ Мануэль-Альварецъ въ теченіе нѣсколькихъ дней оставался въ Нуэрѣ, какъ называли полуразрушенный замокъ въ Сіерра-Моренѣ. Долоресъ за это время вынесла много мукъ, въ своихъ стараніяхъ доставить необходимыя удобства не только самому важному и требовательному гостю, но и привезенной имъ многочисленной свитѣ, въ числѣ которой, кромѣ четырехъ слугъ, состоявшихъ при немъ, было двадцать человѣкъ вооруженныхъ всадниковъ;-- вѣроятно въ виду небезопаснаго путешествія по этой дикой странѣ. Донъ-Мануэль, равно какъ и его свита, врядъ ли находилъ особое удовольствіе въ пребываніи здѣсь, но онъ считалъ долгомъ иногда посѣщать имѣніе осиротѣлыхъ племянниковъ, чтобы убѣдиться, что оно находится въ порядкѣ. Можетъ быть изъ всѣхъ собравшихся здѣсь только одинъ, достойный братъ Себастіанъ, чувствовалъ себя довольнымъ. Это былъ добродушный, любившій хорошо пожить монахъ, лучше образованный и воспитанный чѣмъ большинство членовъ его ордена; онъ любилъ хорошо поѣсть, выпить и поболтать; питалъ склонность къ легкой литературѣ и былъ врагомъ всякаго личнаго безпокойства. Онъ былъ доволенъ улучшенной ѣдой въ замкѣ, по случаю пріѣзда дона Мануэля; кромѣ того онъ успокоился въ своихъ естественныхъ опасеніяхъ, что опекунъ его воспитанниковъ останется недоволенъ ихъ успѣхами. Онъ скоро увидѣлъ, что донъ Мануэль вовсе не гнался за тѣмъ, чтобы сдѣлать ученыхъ изъ своихъ племянниковъ: онъ только желалъ, чтобы черезъ два или три года они были подготовлены для поступленія въ университеты,-- Комилутума, или Саламанки, гдѣ они должны были оставаться до тѣхъ поръ, пока не будутъ устроены въ арміи или церкви.
Что касается до Жуана и Карлоса, то дѣтскій инстинитъ говорилъ имъ, что дядя не питалъ къ нимъ особенной нѣжности. Жуанъ очень боялся,-- что оказалось совершенно напраснымъ,-- подробнаго допроса о его успѣхахъ; между тѣмъ Карлосъ, повидимому трепетавшій передъ дядей, въ глубинѣ души почувствовалъ къ нему презрѣніе, потому что тотъ не зналъ по латыни и не могъ повторить балладъ Сида.
На третій день своего посѣщенія, въ полдень послѣ обѣда, донъ Мануэль съ торжественнымъ видомъ занялъ мѣсто въ большомъ рѣзномъ креслѣ, стоявшемъ на эстрадѣ въ концѣ залы и позвалъ къ себѣ племянниковъ. Онъ былъ высокій, сухощавый человѣкъ, съ узкимъ лбомъ, тонкими губами и остроконечной бородой. На немъ былъ костюмъ изъ тонкаго гранатоваго цвѣта сукна, отдѣланный бархатомъ; все въ немъ было богато, красиво и въ хорошемъ вкусѣ, но безъ роскоши. У него была сановитая манера, можетъ быть нѣсколько напыщенная, какъ у человѣка, желающаго произвести впечатлѣніе, и это ему удавалось, судя по его успѣху въ жизни.
Сперва онъ обратился къ Жуану серьезнымъ тономъ, напомнивъ ему, что, благодаря неблагоразумію его отца, у него ничего не оставалось, кромѣ этого полуразрушеннаго замка съ небольшимъ клочкомъ каменистой земли; причемъ глаза мальчика заблестѣли, онъ крѣпко сжалъ губы и пожалъ плечами. Послѣ того донъ Мануэль сталъ распространяться о благородной военной карьерѣ, представляющей вѣрный путь къ славѣ и богатству. Эти слова произвели болѣе пріятное впечатлѣніе на племянника, и поднявъ глаза онъ быстро проговорилъ: "Синьоръ дядя, я радъ быть солдатомъ, подобно моимъ предкамъ".
-- Хорошо сказано. И когда ты выростешь, я употреблю все мое вліяніе, чтобы ты получилъ хорошее назначеніе въ арміи его императорскаго величества, я надѣюсь, что ты поддержишь честь твоего древняго имени.
-- Въ этомъ вы можете быть увѣрены,-- сказалъ съ чувствомъ Жуанъ.
Послѣ того онъ поднялъ голову и быстро добавилъ:
-- Кромѣ своего имени Жауна, отецъ далъ мнѣ еще имя Родриго, которое носилъ Сидъ Діазъ, Кампеадоръ, намѣреваясь конечно...
-- Молчи, мальчикъ! -- прервалъ донъ Мануэль своего племянника на этихъ, сказанныхъ отъ чистаго сердца, словахъ, также мало думая объ этомъ, какъ крестьянинъ, раздавившій ногою свѣтляка.-- Никогда тебя не думали называть въ честь Сида и его пустыхъ басенъ. Отецъ, конечно, далъ тебѣ имя одного изъ своихъ безумныхъ товарищей, и чѣмъ меньше говорить объ этомъ, тѣмъ лучше.