Но Павлуш далеко, ни о нем, ни о маме, ни о маленьких Феде и Наде я ничего не знаю. Я рассказываю бабушке о Москве.
— Там теперь, наверное, опять холодно, — говорю я. И вспоминаю, что валенок мама так и не успела купить.
— Хоть бы они там уж на улицу не выходили, — сокрушается бабушка.
— В Москве и в комнатах мороз, — отвечаю я. Бабушка тяжело вздыхает, и я ее успокаиваю:
— Есть и теплые дома, ты не беспокойся.
Я знаю, что мама перед нашим отъездом собиралась снять для себя и ребят отдельную комнату. Может быть, эта комната в теплом доме? Интересно, что происходит в Москве, готовятся ли там к событиям? А может быть, там все уже успокоилось? Как будет жалеть Павел, что он не был в Дидубе и не видал, как мы шагали под красным знаменем, и городовой и жандармы не смели это запретить. Павел был бы первым в колонне. У Казимира Манкевича и его товарищей я видела винтовки. Павел знал, как с ними обращаться, ему, пожалуй, дали бы ружье.
Винтовки скоро понадобятся, слышу я. И патроны тоже. Тяжелые свертки, которые приносят бабушке прятать, — это патроны.
Об этом надо молчать. Надо молчать обо всем. И о том, что приехал дядя Ваня. Он появляется неожиданно вечером, и бабушка только успевает всплеснуть руками.
— Ваня! — бросаемся мы к нему с Шурой.
— Тихо, — говорит дядя Ваня. — Надо сбегать за Казимиром.