-- Ишь, что голуби разворковались, -- смеялась Власьевна, -- молодость! А только не очень смейся, Марфа Васильевна; не ровен час твой голосок услышат...
Марфа притихла.
-- Вот и сейчас согрешила, -- сказала она сокрушенно, -- время ль теперь смеяться? И отчего это я, князь, не боюсь тебя? Кажись, зазорно так вот девушке с чужим человеком сидеть да разговаривать, -- а я не боюсь... ты не подумай худого обо мне.
-- Что ты, что ты, Марфа Васильевна!
-- Кто про тебя что подумает? -- всплеснула руками Власьевна. -- Ты ровно касатка щебечешь.
Она искоса внимательно разглядывала девушку и в уме решала вопрос, можно ли на ней жениться ее питомцу, и тут же решила, что хоть лыковский-то род и куда выше, да зато у Собакиных, именитых новгородских купцов, сказывают люди, денег куры не клюют. Да и с лица она пригожа, и нрав, должно быть, добрый.
А Марфа задумчиво ласково говорила:
-- Гляжу я на тебя, князь, и ровно давно-давно тебя видела. И где видела -- не ведаю, должно, во сне. Добрый ты приходил, пригожий, ни дать ни взять, как сейчас... Как брат ты мне...
Князь Иван покраснел; она подумала, что сказала лишнее, и тоже застыдилась.
-- Прости на глупом слове, князь; ты ведь в чужих краях каких разумных речей наслышался, каких чудес навидался! Гадюку с крылами видал? С рогами бычьими птицу? Змея с шестью головами? Людей о четырех ногах? С деревьев золотые яблоки рвал?