Настал день; яркое июльское солнце встало над теремами московскими. Дневной свет не унял буйства; опричники мчались по улицам на своих вороных без отметинки конях, в черных, расшитых золотом и серебром кафтанах, с метлами и собачьими головами у седел -- страшными орудиями для выметания измены...
-- Гайда! Гайда! -- как набат неслось по всей Москве.
Запирались ворота; пустели площади. Прохожие забивались в канавы, в овраги, перелезали через чужие заборы; дети с плачем прятались в колени матерей. Матери говорили:
-- Тьма кромешная вылетела! Оборони, Владычица!
И в толпе опричников многие москвичи видели царя. Он ехал, высоко подняв голову, гордый, величавый и зловеще грозный... Неслись черною тучею кромешники. А за ними неслись плач и стоны... Ехали кромешники и пировать в села опальных бояр, мучить их родню и холопов, а с ними ехал тешиться и сам царь... И сказывают, дольше всего и веселее пировали в опустевшем разоренном гнезде казненного боярина Федорова.
Глава X
БЕЛЫЙ ГОЛУБЬ
Тусклое серое утро поднималось над Москвою. Ноябрьский снег крупными мокрыми хлопьями падал на маленькое оконце кельи монастыря Николы Старого в Китай-городе на Никольской улице.
Митрополит Филипп только что пришел от обедни. Он отослал послушника и сам поправил лампады у киота, подошел к окошку, и усталое лицо его вдруг просветлело. Что-то темное заслонило стекло оконца; слышалось нежное трепетание крыльев.
-- Прилетели, миленькие, -- тихо сказал митрополит и открыл оконце.