Она держала перед Марфой золотой венец с камнями, отливавшими всеми цветами, и приговаривала:
-- Венец теремчат о десяти верхах, травы прорезные, с эмалью с разной; в золотых гнездах три яхонта червчаты гранены да три яхонта лазоревые, да четыре изумруда гранены... и на низу обнизано жемчугом... А подложено тафтицей червчатой... А косник к нему золотой, жемчугом низанный; кисть -- шелк с золотом...
На Бельскую смотрели синие бесстрастные глаза.
-- Вымолви хоть словечко, государыня царевна...
Марфа, задумавшись, не слышала ее.
А Бельская думала:
"Вот чурбан-то! Красива, а что от красы такой? Прежняя, покойница, хоть гневлива была, ножкой топнет, а эта -- что камень..."
-- Заведи хоть песенку, Дуняша, -- сказала она медовым голоском, -- авось, развеселим царевну.
Дуняша взглянула на Марфу, сразу подметила складку страдания на ее плотно сжатых губах и покачала головою; дивно было ей, что купеческая дочь, вознесенная судьбою до царского венца, могла о чем-нибудь тосковать. Что это была за тоска сердечная? И, тряхнув головою, запела она с привычной удалью старую песню:
Под берегом селезень,