-- А дал я то зелье девке, сенной боярышне... обвенчаться обещал...
-- Откуда взял зелье, отвечай? -- спросил царь, наклоняясь к князю. -- Лукьяныч, крепкий допрос надобен.
С трудом поднялся и почти сел князь Черкасский и прямо глянул в глаза царю.
-- А извел я ее тем самым зельем, -- медленно, с расстановкою сказал он своим грубым, похожим на рычание голосом, -- извел я ее тем самым зельем, которое ты мне давал, чтобы я в кубок сыпал, когда от тебя были чаши, жалованные боярам московским; не раз ведь давал, аль запамятовал? Много того зелья прошло через мои руки -- остатки для тебя пригодились... А извел я твою царицу тем зельем, каким извел ты мою сестру, чтобы на новой жене жениться, душегубец, кровопийца, палач.
-- Лукьяныч! Скорее! Лукьяныч! -- кричал царь. -- Лютые муки ему... чтоб не было лютее... Да когда же я... Марью... жену мою... лютые муки, Лукьяныч!
Ярче вспыхнуло пламя в печи. Из соседнего подземелья опять прорвались крики допрашиваемой под пыткою женщины.
И вдруг она вырвалась из рук палачей, бросилась вперед, ворвалась в подземелье князя Черкасского, упала к ногам царя и вопила, обливаясь слезами:
-- Государь великий... вели слово молвить... Не виновен Гриша... сам себя оболгал... я... я... одна виноватая... наговаривал на себя... меня хотел выгородить... я доставала зелье у бабки-прачки, а она то зелье от крыс держала, я, государь...
Царь устало махнул рукою, занятый пыткой Грязного и Черкасского.
-- В пруд девку, карасям на корм, -- крикнул он и отвернулся.