Царь поднялся, бледнее смерти.
-- Уйди, -- сказал он тихо и грозно, -- пауки разбежались... Худой знак... Ее не спасет и инрог...
И для лекаря Бомелиуса было ясно, что ее уже ничто не спасет. Смущенный и жалкий, трепеща за свою шкуру, он с поклонами пятился к дверям.
Страшен был царь Иван в эту минуту. Он стоял посреди комнаты, бледный, сдвинув брови, и машинально все еще следил за последним пауком, который, почувствовав свободу, бежал по полавочнику, чтобы скрыться где-нибудь в углу. Царь повернулся к женщинам и махнул им рукою. Они все вышли...
Он подошел к постели.
-- Марфа, юница моя... -- сказал он вдруг, склоняясь к ней с непривычной нежностью, -- юница моя... пошто покидаешь меня? Положил я всещедрое Божье упование, сосватав тебя, либо ты исцелишься... слышишь, сердце мое исходит скорбью... немало людишек поплатилось за тебя головою.
Бледные веки поднялись; синие звезды глянули на царя с ужасом.
-- Слышишь ли ты меня, откликнись... слышишь ли?
Дрогнули алые губы:
-- Уйди... Власьевна... страшно мне... Пошто у него... пошто у него руки в крови?