Девушки перешептывались. Самая смелая из них, Дуня, подошла к царице и бойко спросила:
-- О чем запечалилась, государыня царица? Не гляди долго на снег: глазки натрудишь.
Мария обернулась к ней и посмотрела на нее широко раскрытыми, полными безнадежной тоски глазами, посмотрела и усмехнулась:
-- А к чему мне глазки мои, Дуня?
Дуня хотела что-то возразить, но вдруг обернулась на топот ног. Вошла Блохина и сказала радостно:
-- Изволь скорее одеваться, государыня царица: от государя-батюшки засылка; сейчас и сам жалует.
Мария вскочила с легкостью маленькой девочки. Глаза ее сияли; губы улыбались.
-- Скорее, -- шептала она, задыхаясь, -- скорее, девушки... Наряд большой... Сам государь жалует... Слышите?
Прекрасна, как никогда, была в большом наряде царица Мария. Низко на лицо спускались жемчужные поднизи ее короны, и сияли в той короне алмазы при свете свечей, как крупные слезы или роса весенняя. Но еще ярче сияли ее очи. Улыбались алые губы радостно прежней детской улыбкой, и руки, сложенные на груди, все в перстнях, дрожали от волнения, и колыхалась грудь под золотою парчой вышитого жемчугом и камнями летника. Длинные, богато расшитые рукава спускались до земли.
И так была хороша она, что залюбовался ею вошедший в светлицу царь.