Царь был в веселом расположении духа, и Федор Басманов с завистливой улыбкой подошел к царю.
-- Дозволь, царь-государь, тебя повеселить пляскою... не перепадет ли и мне золотого дождичка? Больно уж у меня телогрея худа...
-- Валяй и ты! -- махнул рукою царь. -- Потешь как знаешь. Да погоди: был тут у меня смиренник, что две недели тому назад в опричнину ко мне записался. Нарядить его в сарафан!
Василий Грязной толкнул брата.
-- Слышь, Гриша, государь царь тебя кличет.
Григорий встал. Он был смертельно бледен; глаза блуждали. С тех пор, как две недели назад брат Василий привел его в Неволю, он пил непробудно, день и ночь. В пьяном виде не помнил он, как надевали на него черную рясу и черную скуфейку, не помнил, как ходил с царскими опричниками к заутрене; не помнил даже, как подписывал отречение от всего на свете: от отца-матери, от роду-племени, чтоб стать царским опричником. Он смутно сознавал только, что это отречение, эта новая должность избавляли его от правежа. Отуманенная вином голова перестала соображать, что когда-то, еще недавно, боялся он слова "опричник", что когда-то корил брата, зачем он пошел в Неволю; что ему были противны дикие своевольства царских приспешников, которым не смели прекословить земские.
С трудом, держась за стол, встал Григорий и поклонился царю.
-- Так вот он каков ноне молодец стал, -- молвил царь с усмешкой, -- вот он каков, кого я от правежа избавил! Еле на ногах стоит...
Он обернулся к слугам, державшим в руках алый сарафан и все принадлежности девичьего наряда.
-- А Федорушке сарафан принесли?