-- Твоя власть, государь, -- раздался робкий, благоговейный голос Марии.
-- Сам знаю. Захотел спросить у Собора: как быть с Жигмонтом? Воевать аль ему отдать Смоленск да еще чего хочет. Холопы, как и надлежало, отвечали с покорством: "Твое государево дело, а мириться бы не след, коли Жигмонт не уступит; а мы, холопы, если к государственным делам пригодимся, головами своими готовы". Да и с шведским королем тоже властью моею согласие промеж нас стало: согласился, вишь, король Катерину ту, женку, свою невестку, выдать, чтобы я за упрямство ее над ней мог потешиться...
В глазах его сверкнула злоба. Он усмехнулся:
-- Зазорно, вишь, ей было стать русскою царицею! А не зазорно будет в застенке стухнуть?
Мария широко раскрыла глаза.
-- В застенке? -- прошептала она.
Царь засмеялся.
-- А ты уж и испужалась. Не бойся, тебя в застенок не возьму. Вот кабы тех, голубчиков сизых, словил, которые крамолу ныне против меня учинили, которых я в печатники на Москву посадил, а они ереси бесовские удумали, тех бы... На Литву бежали; гнева моего испужались, а кары небесной не боятся: от земного Бога бегут!
Он нахмурился.
-- Так я стал мудрым, благодарю Бога. Узнал, как завистников своих да недругов распознать.