-- А через болотце гать проложили? Сказывают, у Лосиного овражка, вдоль леса, что к Пирогу идет, ни проходу, ни проезду. Сынок боярина Афанасия Лаврентьича пожаловал, в чужих землях побывамши, с ним боярышня молодая, а у вас, как в дырявом решете, в вотчине боярской вековечной, сором один. Я вас в батоги... я вас!
-- Нишкни, Касьяныч, -- прервал речь старого слуги Воин, показываясь в дверях, -- погоди.
Мужики повалились ему в ноги.
-- Смилуйся, родимый... Смилуйся, отец наш... Не повинные мы... Как есть неповинны... Сам знаешь: нешто одному против мира итти? Где у нас хлеб на полях, где животы? Погляди: сами едва ноги таскаем... Последние времена пришли...
Воин смотрел на них, сдвинув брови. На лбу его появилась глубокая складка; углы губ скорбно опустились; длинное некрасивое лицо приняло выражение болезненного испуга и страдания. Эти малорослые мужики с испитыми лицами, валявшиеся у него в ногах, вызывали в нем острую жалость. Редкие бороденки их трепались по полу; трясущиеся губы ловили его сапоги; в глазах, полных слез, видна была тяжкая мука.
-- Встаньте, -- сказал Воин с легкой гримасой боли. -- Кланяйтесь лишь богу, -- не мне. Ступайте... Касьяныч! Пальцем их не тронь: слышишь?
-- Твоя воля, государь...
Касьяныч угрюмо косился на мужиков; мужики вставали и, толкаясь, неловко двигались к дверям. Невнятно твердили не то оправдания, не то благодарность.
-- Изволишь что приказать, государь?
Голос Касьяныча звучал уныло.