Ордин-Нащокин взглянул на нее сторожко, искоса.
-- Аль тебе захотелось на немца поглядеть, Танюшка? Немало ты, поди, на них нагляделась допрежь того у меня, да и у бояр наших -- Никиты Ивановича {Никита Иванович Романов -- дядя царя Алексея Михайловича, покровитель иноземной культуры.}, Матвеева да Голицына.
Татьяна потупилась. Ордин-Нащокин положил ей руку на плечо.
-- А ты уж и осерчала? Знаю, ты Воина от гнева моего спасти сбираешься, признайся-ка?
Татьяна засмеялась детским задушевным смехом.
-- А и догадлив же ты, батюшка!
Ордин-Нащокин обнял ее за плечи и пошел с нею к сыну длинным рядом холодных неуютных покоев.
Под низкими сводами гулко отдавались их шаги. В слюдяные окна скупо заглядывало зимнее солнце, скользило по скудной мебели, по лавкам со старыми полавочниками, по дубовым столам, по запертым сундукам и ларцам. Вечные переезды отучили Ордина-Нащокина от роскоши, обычной для вельмож московских. Он всегда жил как бы на отлете: то ехал воеводою во Псков, то торопился по царскому приказу в Смоленск, то перевозил семью на новое воеводство в Царевичев-Дмитриев город {Царевичев -- Дмитриев город -- Кокенгаузен (Кукейнос) -- ливонский город, взятый русскими в 1655 году.}.
Покой Воина был наверху; к нему вела узкая деревянная лестница с шаткими скрипучими ступеньками. В другой стороне верхнего жилья были горницы Татьяны.
Из покоя Воина слышались голоса. Говорили по-немецки, вставляли польские слова, а часто переходили и целиком на общеупотребительный польский язык.