-- Ты, Онуфриевна? -- сонно спросила Марфа Лаврентьевна. -- Не зажигай огня... дремлется...
Онуфриевна постояла в нерешительности на пороге, всхлипнула, махнула рукой и пошла прочь из душного покойчика.
Воин сидел перед столом, покрытым алым сукном, и читал. Перед ним горела оплывшая, в высоком шандане, свеча и лежала груда наваленных рукописных листов и книг.
Жизнь в вотчине не давала Воину ничего, кроме беспросветной скуки и сознания своего бессилия.
За это время он старался узнать как можно лучше ту жизнь, которая была вокруг него, понять разруху русской деревни, как-нибудь крепче привязаться к стране, от которой "отринулось" его сердце и "хоть на что-нибудь погодиться", как он писал отцу.
После страшных слов Кузьмы Желны о самосожигателях, бросивших деревни на голод и запустение, он искал разгадки в притеснениях земских ярыжек, бывал в земских и губных избах, где чинились суд да расправа над крестьянами, но везде видел одно и то же, сознавал, что прав в своей злобной речи мельник.
Перед ним была старая Русь с ее посулами, батогами и властью набольшего, и власть эта была крепка.
-- "Мошна велика, и ум будет велик",--эта пословица правила Русью.
А сам он, владевший мошною, был ли справедлив и праведен?
Посулы, батоги, власть... Посулов он не брал, -- ведь он не земский ярыжка, а власть имел большую и пользовался ею, не стесняясь... Воин вспомнил, как недавно кричал и топал ногами: "В батоги! В батоги!". В батоги крестьян за то, что тронули его вековечное добро... Эх-ма, а еще пришел сюда сеять промеж крестьян правду... где там!