-- Правду скажу, не брехню. Ты -- царский сын. Сроду царевич взаправдашний. Сам-то ты в то веришь?
-- Верю! -- как эхо, отозвался Симеон.
-- Слухай. Шо ты за мною на волю увязался? Шо не гнусил на паперти Лазаря, как ты -- божий человек? Помнишь отца -- матерь? Отвечай, як попу на духу.
Симеон дрожал всем телом.
-- Не помню...
-- Помнишь курень родной?
-- Не помню...
-- Добре! Знаешь, как к деду слепому на паперть попал? Не знаешь? Добре! Ото ж, хлопчик-молодчик, молчи тай слухай. Сроду ты царевич. Привезли тебя дитей малым к деду твоему Илье Данилычу, боярину Милославскому на баз {Баз -- двор (донское).}. А ты помолчи; слухай. Курень у Данилы -- богатеющий... золото, серебро, яхонты-алмазы так и светятся. Крыша в куреню чиста золота, ворота -- серебряны. Помнишь, чи забыл?
Миюска не спускал глаз с Симеона, и при лунном свеге было видно, как блестят глаза гусляра. У Симеона был растерянный вид; он из всех сил напрягал память, и в воображении его мало-по-малу как будто пробуждались какие-то образы: стоит двор царского тестя боярина Ильи Даниловича Милославского, широкий двор у самой реки Неглинной, возле Троицкого подворья, которые он хорошо знал, бродя по Москве с дедом.
Пышно высились золоченые расписные кровли, в небо смотрело широкое крыльцо с чешучайтым шатром; на столах, среди двора, горы пирогов с запеченными цельными рыбами; хмельная брага в бочках, по великим праздникам... Далеко разносилось унылое пение, этот неизменный Лазарь, который тянула нищая братия.