-- Господи бож-жа мой! А чего мне гутарить? Всю ночь гутарили; кто брехал, а кто говорил правду.
И опять смеялись глаза-маслины. Серко нахмурился.
-- Могешь ты понимать, атаман? Глянь на меня, брехал я тебе, ась? Зараз скажу: царевич он и царевич. И знаки я у него видел видением царского венца. Хочет он тайно пробраться до Киева, а оттоль геть к польскому королю заступы от лютых бояр просить. Блюсти его надо пока. Ишь, спит, умаялся...
Он вышел во двор угомонить разбушевавшуюся молодежь.
Потянулись дни за днями. Кое-как проводили время, пока не темнело, а в потемках собирались казаки за чаркою доброй горилки, вспоминали боевое время, старые набеги, полон, турецкие походы к ляхам и соседям -- крымским татарам. Немало говорили и про царевича: выспрашивали, как он будет жить с казаками, а он отвечал им с непритворными слезами, что будет любить их, как братьев.
Симеон не притворялся. Живя бок-о-бок с запорожцами, которые верили в его высокое происхождение, он с каждым днем все более и более привязывался к ним. Ему нравилась простая вольная казацкая жизнь, не хотелось ему думать о том, что будет впереди, когда придется столкнуться с Москвою.
Много было горячих разговоров, клятв и уверений. Царевича как будто полюбили; он не скрывался от народа и порою даже совершал торжественные выезды в ближние местечки. Везде принимали его почетно.
Здесь, среди казаков, повторялась старая сказка о богачах и голытьбе, и часто при Симеоне богатые казаки "земяны" похвалялись своею казною, рухлядью, унижали голытьбу и, смеясь, повторяли на свой лад московскую поговорку:
-- Мошна велика, и ум будет велик!
И Симеон с ними вместе смеялся.