Уже не рано. Комедия кончилась и утомленный долгим сидением царь грузно поднялся с раззолоченного места. За ним поднялись и бояре.
Большой стол в столовой палате боярина Матвеева ломится от тяжелых золотых и серебряных блюд; слуги несут затейные марципанные башни с колоколами, что звонят при каждом движении. Это -- изделие повара, наглядевшегося заморской стряпни, у того же посла цесарской земли Батони, приехавшего из Вены. Подают и любимые русские сахара -- сахарного лебедя, коврижки, кур с инбирем; подают похлебки, юшки, пироги, осетров саженных; подают вина: мальвазию, бастру, сыченые меды, брагу; разливают по ковшам, кубкам, стопам; черпают узорными серебряными братинами. Едят много, обильно, вытирая испарину с красных лиц и отдуваясь. Царь сидит за отдельным столом, и ему прислуживает сам хозяин. Над покоем стоит веселый гул и раскатистый хохот.
Но шуты сегодня не тешат гостей веселою пляской: в столовый покой принесен маленький органчик с вилами затейной немецкой работы. Матвеев сам его завел, и нежная однообразно-тягучая мелодия тысячами переливчатых колокольцев рассыпалась под низкими сводами.
Заслушались гости дивной музыки; рассматривают внимательно крышку органа, выложенную мудреным узором серебром, перламутром, слоновой костью. Каких только чудных узоров здесь нет: и олени, и охотники, и башни, и деревья, и корабль, и море, и лес, а по небу летит стая птиц.
-- О чем думаешь, Воин? -- спрашивает царь. -- Куда они летят?
Усмехается Воин.
-- Не ведаю, государь великий. Летят в чужие страны, В заморские... за море, государь...
-- А ты что ж, с ними бы улетел, пожалуй?
Голос царя звучит лукаво:
Два седых боярина поддразнивают друг друга: