Что потерпел на веку...
Сын пред отцом преклонился,
Ноги омыл старику;
Белые кудри чесала
Дедушке Сашина мать,
Гладила их, целовала,
Сашу звала целовать.
Ведь здесь -- что ни слово, то житейская фальшь: никогда ни один русский человек не возвращался домой с чужбины таким образом -- с омыванием ног, с крестами не пред красным углом, но пред иконою, снятою с собственной шеи. Это не бытовая, русская, а библейская какая-то картина. И герой ее -- конечно, не русский генерал и не русский политически преступник, а "человек в хламиде". Разумеется, между настоящими возвращенными декабристами и этими отвлеченно хамидными мужами было весьма мало общего. В отрывках из начатого Л.Н. Толстым романа "Декабристы" нам оставлен неподкупно правдивый художественный образ одного из декабрьских "поворотников", Петра Лабазова,-- глубоко симпатичный, привлекательный, теплый, милый, но, разумеется, не заключающей в себе ровно ничего библейского, а в подробностях даже как бы несколько юмористический. Приехал декабрист в Москву, как все добрые люди, поселился себе в гостинице у Шевалье и живет: и ног-то этому прелестному старику не моют, а просто едет он с дороги париться в Сандуновские бани к Каменному мосту, а на другой день добродушно и патриархально принимает визиты, и домашние очень старательно убирают от него вино, чтобы старец не выпил лишнего. Разумеется, и Некрасов житейски видел в декабристах совсем не оперных старейшин из "Юдифи", а просто хороших стариков -- обмолвился же он в "Медвежьей охоте" таким, не особенно-то почтительным определением кого-то:
Глуп, речист --
И стар, как возвращенный декабрист.