Чтобы не ходить далеко за примерами недоумений, останусь покуда в пределах той же переписки.
"Я, вопреки Вагнеру, верую в то, что каждый из нас в отдельности не будет "ни слоном среди нас" и ни каким-либо другим зверем и что мы можем взять усилиями целого поколения,-- не иначе. Всех нас будут звать не Чехов, не Т., не К., не Щ., не В., а "восьмидесятые годы" или "конец XIX столетия". Некоторым образом артель..."
Мысль глубокая, верная, исторически важная и -- в нашем поколении однолетков Чехова -- замечательно общая. Я не знал этих чеховских строк, когда писал в "Восьмидесятниках" рассуждения Антона Арсеньева о "последнем гениальном юноше" (Владимир Соловьев) и о надежде поколения оправдать себя "второю молодостью". Но проклятая немота инициалов отнимает у мысли Чехова конкретную опору. Живым лицом, а не алгебраическим знаком остается в перечне пред лицом читателя один Чехов, и через то совершенно верное положение расплывается в сомнительную фразу литературного самоунижения либо кокетства, напрашивающегося на комплимент. Потому что в 1889 году, к которому относится это письмо, Чехов, конечно, и был уже, и чувствовал себя "слоном среди нас". Да и какого же еще рожна, с позволения сказать, нужно поколению, если в нем вдруг оказывается -- даже Чехов не слон? Литературное кокетство было Чехову чуждо. Думал он о себе скромнее, чем мог бы и даже чем следовало бы, но силы свои знал и понимал и к самоунижению был неспособен. Единственный пробел в таланте, который в самом деле смущал и пугал его,-- это, что ему никак не удавалось написать большой роман. Впереди алгебраических знаков Чехов мог поставить себя из деликатности, но теперь, когда он -- достояние истории, эта деликатность только затемняет и портит его формулу. Поставьте в нее на место алгебраических знаков настоящие величины, и чеховская "артель" приобретет совсем новую историческую выразительность. Вы получите осязательное и никому не обидное доказательство, что Чехов был глубоко прав.
Чехов пишет Тихонову: "Ваше "Без коромысла и утюга" шло недавно в Одессе".
Читающий пошехонец или любознательная жительница Золотоноши могут вообразить, что В.А. Тихонов в самом деле написал пьесу под столь странным названием, тогда как речь идет о весьма известной комедии "Без кормила и весла" -- и для читающего этот комментарий опять-таки совершенно меняет и тон, и значение дальнейших рассуждений Чехова о профессии драматурга, в которых он является адвокатом пьесы против ее мнительного автора.
В письмах 1891 года Чехов трижды обращается к Тихонову с денежными просьбами, свидетельствующими в отрывочности своей, как будто об острой нужде. Со стороны издателей было бы тактично сделать примечание, что эти просьбы направлялись не лично к В.А. Тихонову, который далеко не капиталист, но в контору иллюстрированного журнала "Север", созданного Тихоновым как талантливым редактором в издательстве известного в свое время типографа и ух какого дельца! -- Евдокимова. Обыкновенные письма об авансах литератора, которому нужны деньги, "чтобы обернуться", нельзя печатать так, чтобы они производили впечатление вопля человека в последней крайности. Вопиющей нужды Чехов не знал.
Думаю, что этих примеров достаточно, чтобы показать, до какой степени сырьем свалена чеховская переписка в сборнике г. Бочкарева. А примеры эти я взял только у одного из 26 корреспондентов, только с 8 страниц.
Ни на одном из напечатанных в сборнике писем нет пометок, куда оно было адресовано, что часто лишает читателя ключа к подробностям текста. Собственные даты Чехова, откуда письмо писано и когда, взяты без проверки. Например: в письме к В.М. Соболевскому, помеченном будто бы 2 апреля (1899 г., Ялта), Чехов говорит: "Я получаю очень много газет. Получаю и "Россию", и "Северный курьер".
Дата письма, очевидно, ошибочна, потому что покойная "Россия" начала выходить в свет только 27 апреля 1899 г. (в день десятилетия со смерти М.Е. Салтыкова), а "Северный курьер" много позже, к осени.
Газеты обратили внимание на следующее место в письме к Д.В. Григоровичу: "У меня в Москве сотни знакомых, между ними десятка два пишущих, и я не могу припомнить ни одного, который читал бы меня или видел во мне художника. В Москве есть так называемый "литературный кружок": таланты и посредственности всяких возрастов и мастей собираются раз в неделю в кабинете ресторана и прогуливают здесь свои языки. Если пойти мне туда и прочесть хоть кусочек из вашего письма, то мне засмеются в лицо. За пять лет моего шатанья по газетам я успел проникнуться этим общим взглядом на всю литературную мелкость..."