Уважать гений в человеке -- одно. Признавать его законодателем и папою непогрешимым -- другое. К первому в Чехове была способность необычайно широкая. Но "любление твари паче Бога" и безапелляционное признание авторитетов было ему дико, и -- не был бы Чехов великим "атомистом", если бы можно было зажать ему в споре рот суеверным воплем ужаса:

"Толстой сказал! Вы восстаете на Толстого! {См. в моих "Тризнах" и "Заметах сердца".}"

Любви к Толстому, той настоящей уважающей любви, которой основы суть правда и анализ, величину и смысл любимого предмета определяющий, в Чехове было несомненно во сто раз больше, чем в толстовских идолопоклонниках, слепо клянувшихся in verba magistri. He говоря уже о ловкачах, выгодно потрафляющих на сказанных идолопоклонников сантиментальною печатною болтовнёю,-- о тех, кого Чехов определяет резкою, но безусловно справедливою фразою: "О Толстом пишут, как старухи об юродивом, всякий елейный вздор".

* * *

Из письма к С.П. Дягилеву -- 12 июля 1903 года -- отказ от предложения редактировать "Мир искусства": "Как бы это я ужился под одной крышей с Д.С. Мережковским, который верует определенно, верует учительски в то время, как я давно растерял свою веру и только с недоумением поглядываю на всякого интеллигентного верующего. Я уважаю Д.С. и ценю его и как человека, и как литературного деятеля, но ведь воз-то мы, если и повезем, то в разные стороны".

* * *

Чехов был человек в высшей степени родственный. Нежный и хороший друг всей своей семьи. Однако в сантиментальность он и тут не впадал, и основная правда, пропитавшая насквозь его характер и всю жизнь его, ему и тут не изменяла. С домашними своими, если судить по письмам нового сборника, Антон Павлович умел иногда, в случае надобности, поговорить крутенько и с авторитетом. Замечательно в этом отношении письмо его от 1885 года к брату Николаю, художнику, которого он очень любил. Конечно, наказует любящая рука, но, как вспомнишь бедного и милейшего Николая Павловича (большой талант преждевременно угас в этом человеке!), то даже задним числом, вчуже больно вообразить, каково было ему смотреться в страшное зеркало, подставленное братом, в неумолимом всеоружии внимательного "атомизма". Я знал Николая Павловича только по редакционным встречам, да несколько раз посидели вместе у Вельде, пиво пили, да однажды, "в знак чувства", обменялись на память я -- экспромтом (смолоду иногда мог!), он -- головкою какой-то красиво растрепанной дамы. Так как Антон Павлович читает брату суровую нотацию, то, понятно, черные краски характеристики сгущены, а белых, оправдывающих, умышленно нет вовсе. Тем не менее в некоторых подробностях (особенно в пункте 6 -- "воспитанных людей не занимают такие фальшивые брильянты, как знакомство с знаменитостями, рукопожатие полного Плеваки, восторг встречного в Salon'e, известность по портерным" и пр., и пр.) Николай Чехов встает как живой, даже для поверхностного воспоминания. "Делая на грош, они не носятся со своей папкой на сто рублей..." Эта злополучная папка Николая Чехова была кошмаром аккуратнейшего А.Д. Курепина. Придешь, бывало, к нему -- сидит грустный.

-- Что вы такой?

-- Ох, Николай Чехов был.

-- Принес что-нибудь?