В моих западнях примкните.
Совершенно непостижимо, зачем К.Д. Бальмонту понадобилось это переодевание.
Народную тему стоит использовать, когда она в состоянии дать толчок к лучшему новому воплощению большой идеи, которая смутно трепещет в темноте того или другого творения народного. Илья Муромец, Садко-богатый гость, Васька Буслаев, Микула Селянинович и пр. десятки раз находили себе художественные перевоплощения, нужные для идеи религиозной, этической, социальной и т.д. Алексей Толстой, Мей, Суриков и т.д. налепили огромное множество таких перевоплощений народной былины. Бальмонт -- также. За исключением Васьки Буслаева, кажется, все легендарные фигуры русского эпоса им использованы, причем старание создать им идейный комментарий достигает иногда дидактичное". Его "Микула Селянинович" и несколько баллад об Илье Муромце -- прямой плод эсеровского взгляда на крестьянство, хотя сам К.Д. Бальмонт по убеждениям и дружбам своим стоит ближе к социал-демократам. Это было бы очень интересно в том случае, если бы К.Д. Бальмонт, воспользовался народным образом лишь как вдохновителем к творчеству, а самое творчество предоставил бы всецело себе, если бы он брал тему в народе, лады в народе, но симфонию писал бы свою собственную. Словом, творил бы, как Пушкин в "Песне о Вещем Олеге" или Лермонтов в "Песне о купце Калашникове", как пишет русскую музыку Римский-Корсаков, а Малявин -- русских баб. Но К. Бальмонт одержим непреодолимым стремлением пользоваться в вариациях своих также и народным материалом и кропотливо чинит комментирующими инкрустациями потрескавшихся каменных баб, забывая, что они именно только тем и хороши, что почетные трещины свидетельствуют, насколько давно эти глыбы стоят очевидицами мира сего. Бальмонту хочется не современность найти в древнем сказе, но древний сказ навязать современности, -- с теми компромиссами, без которых не в состоянии обойтись никакое модернированье, какими бы добрыми мотивами оно ни вдохновлялось. Как фельетонист, я не раз испытывал, что, если вы хотите рассмешить публику за счет какого-нибудь современного деятеля, нет к тому вернее средства, как заговорить о нем слогом летописи, былины, церковно-славянщиною. К сожалению, метод этот не теряет комического начала и в применении к современным идеям. Стеньку Разина очень легко принять за социалистический символ русской старины, но нельзя излагать Эрфуртскую программу языком, которым говорил Стенька Разин. Бальмонт совершенно упустил из виду изложенные соображения, и не удивительно, что часто бывает смешон там, где намеревался быть сильным или трогательным.
Притом, -- ну, какую идею возможно откопать в "Заговоре охотника"? Ту, что о благовремении и черт на потребу? Но разве у Бальмонта эта глубокая и необходимая XX веку мысль выражена сильнее и полнее, чем у Сахарова? Увы и увы! -- нет. Если "поэт мыслит образами", то нельзя не сознаться, сахаровский заговор гораздо богаче образами, чем заговор Бальмонта. Умываюсь не как-нибудь, а "ни бело, ни черно", утираюсь: "ни сухо, ни мокро" -- образ. "Все высокие, все низкие": естественное противоположение и, следовательно, образ. "Полканы" -- образ. "Клевы", "клети" сильнее и народнее прозаических "западней". У Бальмонта же -- вместо образов -- ненужные и растянутые объяснения эпитетов, общеизвестных и понятных каждому русскому. Если комментировать распространениями "дремучий лес", то придется, по равноправию, комментировать и белый день, и черную ночь. Образное противоположение "высоких -- низким" Бальмонт обращает в простой перезвон случайных рифм "низкий -- близкий". Вводит прозаически-паспортную характеристику чертей приметами в прилагательных, не только бледных, но даже составных ("плоско-огромные"), что совершенно противно духу русского народного языка. Словом, в бальмонтовом заговоре народности ни капли нет, одна искусственность, сплошное "интеллигентство". Но раз это -- интеллигентство, то на какой предмет интеллигентству понадобилась в XX веке стихотворная статистика дьяволов, сатанаилов и пр., к тому же столь небрежно произведенная? И, как вспомнишь, что уже и Сахаров-то сам по себе источник весьма сомнительный, потому что десятки раз обличенный в подделках и мистификациях. Подделка стихами подделки в прозе. Зачем? Тайна сия велика есть. А таких подделок у Бальмонта много, много. Он истратил на них даже в одной "Жар-птице" не менее двухсот дней своей жизни. И добро бы уж хоть подделывал-то какие-нибудь "тиары царя Сайтаферна". А то фальсифицирует каменных баб. Стоит терять труд и время! Подделывать заговоры, даже с мистической точки зрения, бессмысленно, так как, по народному убеждению, стоит изменить лишь одно слово в тексте, и заговор уже теряет свою силу и ровно никуда не годится.
Сорок лет тому назад вышла в Москве научная работа, наделавшая много шума в ученом мире и даже проникшая в широкую публику, что в те времена для труда специального было совсем необыкновенным счастием. Работа эта -- три тома А.Н. Афанасьева: "Поэтические воззрения славян на природу" -- была издана знаменитым московским меценатом К. Т. Солдатенковым ("Козьма Солдатенков -- Козьма Медичис", воспевал его поэт Алмазов), быстро исчезла из продажи, сделалась библиографическою редкостью и пришла в забвение. Тем более, что и стихийная школа, которую, по следам братьев Гриммов, хотел утвердить Афанасьев в славянской мифологии, уже потерпела научное крушение. Толстые томы "Поэтических воззрений" теперь интересны -- лишь как пространная галерея талантливо рассказанных и остроумно, хотя с предвзятыми натяжками, истолкованных мифов, легенд, поверий, сказок, притч, прибауток, песен -- кладовая фольклора, равной которой по богатству немного во всемирной литературе, а в русской и вовсе ничего нет. Я не был бы "восьмидесятником", если бы в свое время не отдал дани изучению фольклора, не дилетантствовал бы по сравнительной мифологии и сравнительному языковедению, не писал бы диссертации о "Русалиях" и т.п. {См. мое "Старое в новом", 3-е издание 1907 года.}. Это было научное поветрие своего рода. Сейчас опять запахло им в воздухе. Вместе с тем и "Поэтические воззрения" в последнее время как будто опять входят в моду. Декаденты нашли их музей подходящим полем для своей работы, и, конечно, им стихийное толкование мифа должно говорить гораздо больше, чем логический материализм хотя бы Тэйлора или Макса Мюллера, которые заслонили Гриммов и Афанасьева от читателя семидесятых-девяностых годов прошлого века. На "Жар-птице" Бальмонта отпечаток "Поэтических воззрений" лежит резко и глубоко. Настолько, что иногда стихи его можно считать переложением афанасьевского прозаического комментария в размер и рифмы, и книга принимает на этих страницах характер тех стихотворных диссертаций в стихах, что так любило XVIII столетие:
Неправо о стекле те думают, Шувалов,
Которые стекло чтут ниже минералов...
Это, надо отдать справедливость г. Бальмонту, -- прескучная часть его книги, и недаром мне пришли на память ломоносовские стихи: именно ломоносовщиною какою-то веет от этих протяженно-сложенных пересказов ученой прозы... уныло-уныло! Чувствуется в работе этой что-то насильственное, кабинетное, чуждое вдохновений, которыми так дорого и прекрасно творчество Бальмонта, слышен "запах лампы", сказывается то, что сам Ломоносов обругал однажды "бедным рифмичеством". Преимущественно пострадали от рифмического натягивания стиха на стих те произведения, в которых Бальмонт имел пред собою как канву пространный и подробный текст. Причины я изложил выше, говоря об идейных былинах. Чтобы сделать из народной основы нечто как бы новое, поэт прибегает к самому ужасному для фольклориста способу распихивания между текстом произвольных эпитетов, между стихами -- вставных придуманных распространений, -- словом, масло маслит маслом по тому же образцу, как мы видели в "Заговоре охотника", но еще усерднее и, следовательно, с еще более плачевными результатами. Сочинительством под народ в старину занимались, ради научных мистификаций, Вячеслав Ганка, Чаттертон, Макферсон, у нас Сахаров, Срезневский, автор гениальной баллады о Самко Мушкете, которую лет тридцать считали настоящею народною украинскою думкою. Но все эти авторы обладали колоссальным знанием народного языка, были напитаны его духом, чувствовали себя как дома в его словаре и свободно распоряжались его грамматикой. За К.Д. Бальмонтом нет ни одного из этих достоинств, и его искусственные былины лишь усердно разбавляют стакан с народным вином водою интеллигентского умничанья. До тех пор, что не только вкус, но и цвет-то вина уже исчез в стакане, -- автор же, не замечая, все еще зовет эту бледно-розовую жижу вином и уверяет, будто в руках его улетевшая жар-птица оставила "свирель славянина". Как характерно, что даже в разгар эпохи русского романтизма настоящий человек из народа и поэт его, А.В. Кольцов, прошел стороною мимо древнебылинного творчества и не приложил своих рук к реставрации каменных баб. Попытка его в этом направлении ("Из лесов могучих северных") искусственна и неудачна. А каким языком говорил бы новый народный эпос, если бы он был нужен, показал тот же Кольцов: "Лес" -- вот типическая народная былина XIX века. Теперь, конечно, народ уже и от этого языка ушел -- и новые былины его выльются в иную речь. Но даже и этот, почти уже столетний язык, -- послушайте, насколько он сильнее, изящнее, проще мнимой старины К.Д. Бальмонта. В интеллигентском своем усердии г. Бальмонт расправляется с народной поэзией совершенно по тому же рецепту, как в сороковых годах старался в том же направлении романтик-славянофил Минаев, отец известного поэта-сатирика, автор весьма звучной, но обессмысленной вариациями в стиле модерн переделки "Слова о полку Игореве". На простую и ясную правду подлинника он лепит выкрутасы, завитки, розетки изо всех ему известных стилей поэтической архитектуры. Мей записал когда-то и, вероятно, выправил народную былину "Отчего перевелись витязи на святой Руси", поразительно сильную именно лаконизмом своим, величавую, грозную, простую. Витязи похвалились, что справятся даже с "силою нездешнею". Явились два неизвестных воина и вызвали витязей на бой. Налетел на них Алеша Попович млад, хватил мечом, -- стало воинов четверо. Налетел Добрыня Никитич, ударил, -- стало врагов восьмеро и т.д. Бросились в бой все витязи.
А сила все растет да растет,
Все на витязей с боем идет...