Ты понимаешь это слово?
Подняв глаза, раскрывши рты,
Подняв глаза свои слепые,
На ощупь в царстве темноты
Кроты, кроты,
Они ползут, скрипят, -- их выи Надменны, -- полны срамоты Их неуклюжие движенья, -- Они -- одно, они -- сцепленье, Уродство самоослепленья. Убогость эту понял ты?
Наконец, немало ударов претерпела социалистическая эволюция музы К.Д. Бальмонта и из третьего стана, ничего общего с двумя первыми не имеющего, -- как раз из того стана, куда она направилась с распростертыми объятиями. На крайней левой встретили гражданскую поэзию Бальмонта на первых порах с тем типическим русским недоверием, которое, как ушат холодной воды, залило не один уже костер хорошего политического чувства, способный в других условиях разгореться в большое и полезное пламя. Обвиняли Бальмонта в неискренности, в погоне за революционною модою, в популярничанье. Думаю, что из всех нападок, эти были для Бальмонта самые тяжелые и ужасные. Нет ничего обиднее, как нести на алтарь покорившей тебя идеи открытое сердце, а в ответ своей искренней жертве получать прямо в открытое то сердце плевки от не в меру ревнивых жрецов и стражей той же самой идеи. Но убежденный, искренний, самосознательный Бальмонт и это мытарство прошел с мужеством завоевателя, неуклонно идущего к намеченной возвышенной цели. И -- скажу с полною откровенностью: наблюдал я Бальмонта в Париже почти два года, то есть именно срок, когда он "популярничал", и редко видал я писателя, более равнодушно и смело относившегося к риску временно потерять всякую популярность у публики, чем являл этот "популярничающий" поэт -- между жестоко вращавшимися жерновами трех враждебных ему отношений... Давно любя и ценя огромный поэтический талант Бальмонта,-- за последние два года я с глубоким уважением и с убежденною настойчивостью могу отметить новые симпатичные черты, прорезавшие его творчество, как лучи мягкого белого света: отречение от надменного авторского эгоизма, сознательное заклание своего нарядного "я" на жертвеннике гражданственности.
Так родились вышедшие ныне в Париже "Песни мстителя", с эпиграфом: "Гнев -- шорох листьев древесных, он нашептывает, он рукоплещет, он сочетает, единит. Майя".
Из пятидесяти стихотворений, наполняющих маленький сборник, разумеется, не все одинаково захватывают и увлекают читателя. Но большинство написано будто не чернилами, а кровью и пламенем. Иногда талант как будто устает от напряженного вопля своего, и тогда лишь презрительно ворчит умными и красивыми придуманностями. Некоторые стихотворения сразу врезываются в память и навсегда останутся на почетном месте истории полемической поэзии, неизбежной в каждом революционном периоде. Не говоря уже о прямых выпадах поэта, -- настоящих ударах толедской шпаги, -- вызванных ужасами 9-го января, карательными экспедициями и т.д., великолепны его мистические образности -- "Руда", "Вестники", "Волчье время", "Крылья", "Летучие мыши", "Пряжа-пламя", "Двенадцатый час" -- слагающие как бы апокалипсис русской освободительной борьбы. Кстати, опять о -- "популярничанье" Бальмонта: хорош "льстец революции", способный говорить с нею столь смелым обличительным языком, как звучит стих в "Позабытых строках" и в суровом запросе: "Где месть?" Однажды К.Д. Бальмонт имел гражданское мужество прочитать это последнее стихотворение -- резкий упрек партийной дезорганизации -- пред аудиторией эмигрантов, сплошь состоявшею из теоретиков, которым каждое слово Бальмонта приходилось -- как раскаленное железо к живой ране. Человек сознательно шел прямо под свистки и не боялся свистков. Таково-то Бальмонт "популярничает"! И вот это-то драгоценное мужество говорить свое слово вслух строго и точно, так, как оно созналось и выносилось в душе, симпатично влечет к Бальмонту и заставляет верить, что не поверхностно щекочущие эмоции минуты, но глубоко выстраданное чувство диктует ему страстные заветы его "Преступного слова".
Кто будет говорить о слове примиренья,