Пушкинские дни и вечера были богаты прекрасными чтецами и декламаторами. Не говоря уже о профессиональных актерах, вроде знаменитого И.В. Самарина, достаточно назвать хотя бы А.Ф. Писемского: по мастерству чтения далеко было до него самым прославленным профессионалам. Но в чтении Достоевского было не мастерство, а что-то совсем особое, отнюдь не искусное, даже нескладное, пожалуй, и, однако, потрясающее; нечто, чем он, выражаясь театральным языком, "крыл" всех, кто дерзал выступать с ним рядом на эстраду... Я, например, решительно не могу вспомнить пушкинского "Пророка" без того, чтобы в мыслях моих не возникла фигура Достоевского с его медленной поступью по эстраде, с его полузакрытыми молитвенно глазами, с его начальным глухим полушепотом:
Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился...
Я не скажу даже, чтобы это мне нравилось; многое даже досаждало, - казалось чрезмерным, неестественным, театрально наигранным. Но тянуло "неведомою силою" слушать неотрывно. И когда глухо ропщущий полушепот вдруг вырастал в вопль:
Восстань, Пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей! -
право, трудно было удержаться, чтобы не ответить этому исступленному, дикому, фанатическому "жги" - таким же болезненным невольным криком... Что, говорят, и случалось неоднократно...
Это побеждало. Вы чувствовали, что пред вами стоит человек, сам удостоенный видений и слышания гласа Божия, в самом деле знающий о себе, что он - пророк. Вы слышали вопль несчастного счастливца, который в самом деле приял на себя серафическое чудо послания в мир, чтобы жечь сердца людей глаголом своим, - дар страшный и обоюдоострый, потому что он испепеляет не только трепетные сердца внимающих, но еще скорее этот роковой дар серафима - "угль, пылающий огнем" - могучее сердце пророка.