-- Так что же ты раньше-то молчал?!
-- А стыдно. Думал: ты пожалеешь...
-- Помилуй, что тут жалеть? На гривенник нашатырного спирта в бутыли развести -- тебе на месяц достанет...
-- Господь же вас, господ, знает...
-- Да что же мы, господа, по-твоему, звери, что ли? Жалости лишены?
-- Зачем звери? Крещеные... А как, стало быть, всякий стоит за свое добро...
В такие минуты Дина чувствовала, что ей хочется схватиться обеими руками за голову и завыть на голос от горя и оскорбления... А пациенты видели, как она меняется в лице, и со страхом думали: "Гневается!.. И жадна же... Господская кровь!"
Бабы приходили все больше с нервными расстройствами. Много было икотниц. Дина ждала жертв деревенской страды, но их не было, кроме молодухи, надорвавшейся на молотьбе, на которую вышла "с пылей", т.е. сгоряча, не оправившись от родов, да старухи, которую лягнул в живот норовистый мерин и с тех пор у нее маточное кровотечение. Прибрела как-то баба из дальних, просит лекарствица от ломоты в груди. Вид жалкий, испитой. Дина думает: "Ага! вот, наконец и она --
Всевыносящего русского племени
Многострадальная мать".