-- Что... кому... узнать? -- трудно выговорил, думая, что не расслышал, Василий Александрович, держа на ней тяжеловесный, одичалый взгляд.
Она нетерпеливо шевельнулась в кресле своем.
-- Дине и Зине узнать, что они -- наши дочери,-- произнесла она, стараясь выговорить, как можно деловитее и суше.-- Что я их мать, а вы их отец... вот что пора им узнать...
Он молчал, опустив глаза. Если бы он стоял не среди комнаты, лишь пальцами опущенных рук касаясь тонкой решетки на письменном столе, да не поднимались обычным ему тяжелым дыханием грудь и плечи, можно было бы принять его за покойника, вынутого из гроба после того, как пролежал в нем суток двое, нюхая ладан и слушая Псалтырь.
-- Что же? -- повторила Анимаида Васильевна, снизу вверх вперяя в желтое увядшее лицо его испытующий хрустальный взор свой.
Вынужденный к ответу, Василий Александрович, не поднимая глаз, промямлил скучным голосом, выходящим из едва шевелящихся губ:
-- Я не могу тут иметь мнения, Анимаида Васильевна... Ваше дело... ваша воля... вам решать...
Анимаида Васильевна смотрела на него, не только совершенно изумленная, но и оскорбленная.
-- Вот как! -- сказала она с таким холодом в голосе и взгляде, что на этот раз, если бы видел ее Костя Ратомский, то не отказал бы ей в звании "русалки холодной и могучей", достойной дать свои глаза для "Ледяной царицы" {См. "Закат старого века".}.-- Вот как!.. Странно... Признаюсь, ждала, что вы мое предложение встретите с большею радостью...
Он ничего не ответил на это замечание, но, все стоя с опущенными глазами, спросил: