Например, утверждали, будто дьявол потому неспособен к покаянию, что покаяние есть путь совершенствования от плоти к духу, а у дьявола не двойная натура, как у человека, но одна — духовная. Тема «может ли дьявол грешить?» — до сих пор занимает схоластические умы. О ней, к слову заметить, упоминает и наш Помяловский в своих «Очерках бурсы». Народ был всегда добрее ученых и стоял, чутьем благости, выше богословов и философов. Он просто не понимал и не принимал вечного проклятия, жалел черта, сочинял ему пути к избавлению от вечного проклятия, и — справедливо говорит Артуро Граф, — если бы народ имел в том право голоса, то некоторые черти преотлично были бы спасены и оказались бы даже святыми. «Святой черт» — великолепно прозвал недавно бывший инок Илиодор своего сотоварища — шарлатана «старца» Григория Распутина. В этом случае народ близок к восточным идеям. Возвращение дьяволов в ангельский вид пророчит и учение раввинов и Коран. Ад когда–нибудь потеряет свой ужас и станет святым местом. Популярная поэма Томаса Мура, «Рай и Пери» (из «Lalla Roukh»), переведенная Жуковским, красиво отразила один из примеров такого совершенствования из беса в ангела путем покаянных даров деятельного добра.
Желание возвратить себе утраченное небо и раскаяние в нелепом возмущении высказывали многие дьяволы. Об одном из них, весьма достойном сожаления, сообщает неистощимый Цезарий. В старой английской поэме «The develis parlament or parlamentum of feendis» Дьявол сперва борется против Христа, пришедшего освободить души из ада но, убедившись, что не в силах ему противосстать, молил:
— Освободи же и меня вместе с ними! Из стремления к искуплению, естественно, родится воля к поступкам, к искуплению ведущим. Понятно, однако, что эти покаянные средства иногда приходится чертям не по вкусу и не один черт, попробовав их, отступал, махнув на судьбу свою рукой.
Св. Ипатий уговаривал однажды какого–то черта сотворить покаяние, но черт оказался таким остервенелым, что даже не пожелал признать себя грешником. Значит, не захотел сделать даже первого шага к спасению, потому что покаяние начинается сознанием греха. В одном итальянском апокрифе о состязании между христом и Сатаной, последний упрекает искупителя, что он возлюбил человека, жалкую тварь земную, более, чем его, Сатану, создание чина ангельского: — Человека ты искупил, а меня покинул в бездне отчаяния! — христос возражает:
— Если я не помогаю тебе, причина тому только та, что ты сам помочь себе не хочешь. Потому и помогаю человеку, что он сам себе помогает. Точно так же, как его, я спас бы и тебя, если бы ты догадался помочь себе: покайся, обожай меня, проси у меня милости, признай свою вину и поклонись мне, как владыке.
Сатана с гордостью отвечает:
— Я скорблю и сокрушаюсь о том, что я пал с неба, но не потому, чтобы я хотел поклониться тебе или признать себя виноватым. Скорее, чем поклониться тебе, я согласен быть брошенным на дно ада, в муки во сто тысяч раз злейших моих нынешних!
В древне–русской литературе всем вышеприведенным историям соответствует «Повесть о бесе Зерефере», сохранившаяся в списке конца XV или начала XVI века. Дьяволы заспорили между собой, могут ли они быть прощены от господа бога. Один из них, по имени Зерефер, берется узнать, как о том мыслит сам господь, и наущает одного святого подвижника вознести о том молитву. Явившийся ангел предупреждает праведника, что его обманывает лукавый бес, но, так как бог не отвергает никакого грешника, ищущего с ним примирения, то ангел сообщает подвижнику покаянный обряд, которым дьявол может возвратить себе прежнее ангельское состояние. И, когда бес явился за ответом, — «старец же отвеща: — Заповедати тебе повели бог сице: яко да стоиши на едином месте три лета к востоком, взывая во дни и в нощи: боже помилуй ми древнее зло! глаголя сие числом сто, и паки другое сто глаголя: боже помилуй мя мерзости запустения! и паки тоже число: боже помилуй мя помраченную прелесть! «И егда сия сотвориши, тогда спричтешися со ангелы божими, якоже преже». Зерефер же лестный он
покаяния образ отверг, восмеяси и глагола старцу: «О калугере! аз аще бых хотел нарещи себе древнюю злобу и мерзость запустения и помраченную прелесть, преже и от начала ее хотел сотворити и спастися; ныне же древнее зло не буди то аз, и кто се глаголет? Аз бо даже и до ныне дивен и славен бех, и вси бо аще повинуются мне, и аз сам себе нареку мерзость запустения и помраченную прелесть! Никако, калугере! не буди то, яко да аз в в таковое бесчестие себе всажу! Сия рек диавол, невидим бысть».
Черти не столь строптивого нрава, как этот угрюмый бес, не только интересовались путями к обращению, но даже пробовали исповедоваться. Но это редкий случай. Гораздо чаще брали они на себя маску духовников. В этом случае, они бывали очень опасны, так как развращали исповедников своей безграничной снисходительностью. В каком бы пакостном грехе не признался человек, черт — духовник, знай, утешает: