Привилась полынь!..
Полынный элемент внес молодой ученый, когда-то ученик, друг и секретарь покойного М.М. Ковалевского. В очень сдержанном тоне, спокойно, без фраз и декламации он указал почтенному собранию, что любить и хвалить знаменитого гостя дело не худое, однако не затем же Уэллс приехал к нам, чтобы слушать наши комплименты, и не затем же мы собрались сегодня, чтобы состязаться в оных. Нам представляется редкий случай раскрыть пред европейским свидетелем отрицательные стороны нашей ужасной жизни, обменяться в его присутствии мыслями и мнениями об ее улучшении; неужели мы пренебрежем такою исключительною возможностью?.. Я не ручаюсь за точность выражений, но смысл речи был таков и, повторяю, она была парламентски умеренна и, будучи полна внутренней горечи, освещаясь бесспорностью угрюмых фактических истин, не заключала в себе решительно ничего вызывающего, "лезущего на рожон"...
Тем нелепее и некрасивее вышло ее ближайшее, непосредственное последствие.
Едва молодой ученый окончил свою речь, при громких аплодисментах собрания, наконец пробужденного от спячки настояще сказанным словом, как Горький, с недовольным, кислым лицом, встал и отдал во всеуслышание нижеследующую команду по фронту:
-- Господа, имеется запись еще нескольких ораторов. Так я их прошу - обойтись в своих речах без ламентаций. Для нашего гостя они будут неинтересны, да и вообще ламентации - это бесполезно и смешно.
Я знаю Горького семнадцать лет. Знаю его способность, наскучив искусственною выдержкою, срываться в естественную бестактность и сказать неожиданную грубость, сделать внезапный некрасивый жест... Но теперь я едва ушам своим поверил. Слышать Горького полицейским, деспотическим цензором от большевизма, зажимающим рот свободному дельному слову смелого оратора, - на этакий сюрприз от него я никогда не надеялся...
-- Почему?! - громким невольным вопросом бросил я ему через стол.
Он не ответил, но ко мне подбежал Чуковский и, наклонившись сзади, быстро заговорил:
-- Потому что могут закрыть Дом искусств...
Я возразил: