Литературный предок наш, основатель русского сантиментализма, Н.М. Карамзин был человек грустный и к меланхолии склонный. Однако и он однажды посоветовал:
Ах, не все ж нам токи слезные
Лить о горестях существенных,
На мгновенье позабудемся
В чарованье красных вымыслов...
"Я, ваше высокородие, человек легкий",-- рекомендуется несчастный портной Гришка в одном из самых трагических рассказов Салтыкова-Щедрина, "кабы не легкость моя, кажись, мне и дня не прожить бы!"
Этот полудикий Гришка и культурнейший западник Карамзин подают друг другу руки на расстоянии ста лет, ибо "чарованье красных вымыслов" одного и "легкость" другого суть, в существе своем, одно и то же и выражают важную, основную черту русского характера, в которой и наше счастье, и наше несчастье. Несчастье потому, что легкость характера и чарованье красных вымыслов слишком часто и беззаботно заслоняют от нас горести существенные, и мы забываем о них, отставляем их на задний план, отсрочиваем на завтра деятельную борьбу с ними. А они тем временем успевают разрастись и накопиться в таком количестве и в такой силе, что бедному Гришке, при всем его легком характере, не остается ничего другого, как взобраться на колокольню повыше, да, перекрестясь, броситься с нее головою вниз. Счастье -- потому, что без легкости характера, без уменья "в горе жить -- не кручинну быть", русский народ не вышел бы целым из испытаний своей угрюмой тысячелетней истории, не перенес бы ни татарщины, ни царей-террористов по системе Ивана Грозного и Петра Великого, ни Смутного времени, ни Бирона, ни Аракчеева, ни теперешнего ужаса своей жизни -- владычества мнимокоммунистической олигархии большевиков...
Я прихожу к вам, господа, из юдоли безграничного горя, невыразимой скорби. Такой, что там уже и слезы не льются,-- "токи слезные" иссякли и высохли. Живут люди в отчаянии, со дня на день, в тщетном ожидании спасительной перемены своих судеб и, как говорится, "ждали мы ждали, да и жданки потеряли". И одни, послабее духом, сдаются царюющему злу на капитуляцию,-- "зажмурив глаза и стиснув зубы, берут от жизни то, что она предлагает"; другие более сильные и стойкие, быстро поднимаются по лестнице на Гришкину колокольню и уже -- с вожделением -- заглядывают за перила ее...
Но, так как "легкий человек" Гришка, наверное, даже у роковых перил этих стоя, еще ухмыльнулся -- хотя бы при мысли, сколько беспокойства доставит он завтра полиции, которая должна будет запротоколить происшествие и убрать его труп,-- то и наша юдоль петроградская, хоть и при последнем издыхании, но складывает иссохшие губы свои в улыбку,-- смеется и острит. Умирание не прекращает народного юмора, не унимает предсмертной сатиры, метко подхватывающей все неудачи, промахи, пробелы в режиме господствующей тирании. Крылатая молва заменяет печать, и неизвестно как, когда и кем брошенное острое словцо, злая эпиграмма, из уст в уста, быстро облетает весь город и, в множестве вариантов, ложится в память обывателей.
Моральное разложение коммунистической партии ужаснуло ее самое. Началась пресловутая чистка коммунистов. "Легкий характером", Гришка-Петроград немедленно изобразил ее следующим "красным вымыслом".