Голосу его отозвалось на чайкахъ все казачество, какъ одинъ человѣкъ. И всколебалось отъ той пѣсни синее море.
Повернулъ вѣтеръ; дунуло сѣверякомъ съ лимана. Наморщилось море, потемнѣло, заохало. Волна съ волной перекинулась снѣжками. Зачуяли на фрегатахъ, что близится великая буря, и вывѣсили на реяхъ флагъ къ отбою, чтобы челны отступили отъ чаекъ назадъ, къ кораблямъ.
-- Что тратить даромъ людей? -- сказалъ паша. -- Все равно теперь не спастись отъ насъ гяурамъ. Фрегаты наши крѣпки, морская буря имъ нипочемъ, но гяурскіе челны она размечетъ какъ щепки. Какой челнъ не потопятъ волны, догонятъ наши каленыя ядра... Жарь въ нихъ со всѣхъ бортовъ!
Адъ на морѣ. Пушки грохочутъ, волны ревутъ. Сизые валы до облакъ поднимаютъ серебряные гребни. Разсыпались чайки по морю, глотаютъ казаки соленую воду... A старый гермекъ Длугошъ крутитъ сивый усъ:
-- Это ничего. Море насъ не обидитъ, не выдастъ. Мы съ моремъ старые пріятели. Море не турка.
Навалился на руль -- правитъ. Летитъ ладья, Христомъ осѣненная, торопятся за нею казачьи челны, черными тучами напираютъ сзади басурманскіе фрегаты, молніями брызжутъ съ бортовъ каленыя ядра...
-- Постой! недолго вамъ палить, бисовы дѣти! -- ворчитъ Длугошъ, a самъ все крѣпче и крѣпче налегаетъ на руль, гнетъ ладью къ сѣверо-востоку...
Земля! земля!.. Вотъ закипѣли уже впереди живымъ серебромъ сѣдые буруны...
-- Эй, Длугошъ! Куда ты правишь! въ дребезги разнесутъ насъ камни пороговъ...
-- Помалкивай, пане ксенже! не тебѣ учить стараго Длугоша, какъ ладить съ сердитымъ моремъ... Навались на весла, братья-атаманы! чтобы стрѣлами летѣли впередъ наши чайки!