-- С вас следует еще пятьдесят сантимов. Это стоит франк.
-- Позвольте: даже в лучших интерлакенских ресторанах -- только пятьдесят сантимов.
-- Очень может быть, но у меня не ресторан. Я не обязан торговать моим пивом по ресторанной таксе.
-- Жаль, что мы не сторговались раньше. Я бы не стал пить вашей бурды.
-- О! Верните мне мое пиво, и я возвращу вам ваш франк! Это был человек культуры.
По пивной ассоциации идей вспомнился мне тогда, вспоминается мне и теперь такой случай. Дело было в московском окружном суде. Председательствовал знаменитый в восьмидесятых годах Е.Р. Ринк. Судили мальчишку-рецидивиста за покражу бутылки пива. Товарищ прокурора разгромил несчастного паренька как природно порочную натуру, защитник извинял его как жертву дурных влияний уличной среды. Ринк, насмешливый и язвительный, как всегда, сказал в председательском резюме:
-- И обвинение, и защита одинаково избрали в настоящем важном деле путь предположений. По мнению господина товарища прокурора, подсудимый украл бутылку пива потому, что у него прирожденная порочная натура. По мнению господина защитника, подсудимый украл бутылку пива потому, что среда заела. Я позволю себе также вступить на путь предположений. Принимая во внимание, что кража бутылки пива была произведена пятнадцатого июля, в три часа пополудни, то есть в самое жаркое время июльского дня, я смею предположить, что подсудимый украл бутылку пива просто потому, что ему пить хотелось...
Истинно культурный западный собственник упал бы от такого резюме в обморок, а русские присяжные оправдали мальца. Потому что мы -- в том и наше счастье и несчастье -- во всех сословиях, не исключая мещанского, не охотники до "мещанских мелочей". На Западе слова "мелочи" и "собственность" несовместимы. Где есть собственность, там не может быть речи о мелочах. Говорят, по старому Соломонову рецепту, что "любовь сильна, как смерть". Нет, в западной буржуазной культуре это собственность сильна, как смерть, и даже сильнее. Потому что -- мы видели -- она не страшится склоняться даже над свежим трупом самоубийцы и говорит ему, с убеждением глядя в мертвые глаза:
-- Ты вор, так как ты украл револьвер, из которого за-стре-лился, веревку, на которой повесился, яд, которым отравился. Если бы ты был жив, я упрятала бы тебя в тюрьму. А теперь я ограничусь тем, что опозорю твою память.
Я высказал эти соображения собрату-французу, литератору чуткому, отзывчивому, другу русских, поклоннику русской литературы, Достоевского, Толстого. Он пожал плечами и возразил: