О, явись мне, ангел мой!..
В директорской ложе хохот был пуще всего остального театра. Выяснилось потом, что Додонова вырядило голубым херувимом и розан этот дурацкий сунуло ему в руку опять-таки благопопечительное начальство, а он, в обычном простосердечии, принял злую шутку всерьез, как должное.
Выразительною характеристикою московских артистов, о которых я вспоминал здесь, может служить то показание, что они к Бегичеву и властным его подручникам по конторе и режиссуре обращались на "вы", а Бегичев и конторская опричнина отвечали им на "ты". Со времени крепостных театров с труппами из актеров-холопов и актрис-наложниц минуло тогда уже не менее четверти века, так как подобные театры умерли задолго до освобождения крестьян и еще раньше Севастопольского разгрома сделались архаической редкостью. Но пережитки их в людях и нравах не спешили умирать, и полубарская, полукупеческая Москва была в этом отношении куда крепче и стойче бюрократического западника Петербурга. Дикарские типы не были чужды и Мариинской опере (знаменитый тенор Ф.К. Никольский, бас В.И. Васильев I). Но там они не были так порабощены и принижены и, при лучшем положении в театре и обществе, лучше охраняли свою самостоятельность и человеческое достоинство.
Никольского я не застал. Он рано покинул сцену, ко всеобщему удивлению, так как был еще в полном расцвете сил. Но если мужик Демидов сокрушался, что грешною службою на театре он, прости Господи, угождает сатане и губит свою душу, то тем легче было обуреваться такими сомнениями Никольскому, тенору из причетников. И, как только напел он себе небольшой капитал в обеспечение дожитка, поспешил "отойти от зла и сотворить благо". Бесчисленны анекдоты о невежестве, неотесанности, сценических и житейских наивностях "Калиныча". Покойный режиссер Мариинской оперы Г.П. Кондратьев мог их рассказывать часами, не повторяясь. Но - странное дело: расставшись с театром, этот "дурак" провел остаток жизни в деятельнейших хлопотах по просвещению своего родного Боровического уезда, а умирая, завещал свое состояние нескольким образовательным учреждениям, весьма умно распорядившись, что куда дать, сообразно их действительным нуждам.
Другой "дикарь", Владимир Иванович Васильев, оставил по себе в петербургском артистическом мире добрую память крупною общественною заслугою. Он был инициатором, творцом и организатором товарищеской ссудосберегательной кассы артистов императорских театров. Тоже был бурсак с головы до ног, грубый в речи и манерах, но, по пословице, - "шкура овечья, душа человечья". Этот не бежал от театра, но протрубил в нем своим громовым трескучим басом 25 лет (1858 - 1882) и дослужился до клички "дедушка русской оперы". Ушел он со сцены тоже в полной силе голоса, исключительно лишь по сознанию, что довольно, мол, попето, пора дать место молодым. С детищем же своим, кассою, Васильев не расстался и после отставки, заведовал ею, кажется, до самой смерти своей (1900) - если нет, то, во всяком случае, еще очень долго. Как артиста, я Васильева плохо помню. Слышал его раза два Светозаром в "Руслане". Должно быть, впечатление было не из сильных, потому что легко стерлось. Смутно вспоминается лишь волна широкого густого звука, дрожащего, как будто от собственной своей мощи, да богатырская фигура.
Личное мое знакомство - единственная встреча! - с В.Н. Васильевым вышло довольно курьезно.
Однажды в партере Большого московского театра мы, ученики А.Д. Александровой-Кочетовой, я и Егорушка Бурцев, по прозванию "тигра лютая", южный бас, известный тогда всей Москве своим феноменальным голосом, слушаем "Фауста". Мефистофель - Уэтам, великолепно спев "Заклинание цветов", широко открыл заключительное do в последней фразе речитатива.
-- Браво! - сказал среди всеобщей тишины Бурцев - тоже на do, октавою ниже.
Кругом оглянулись на него, увидали, узнали, кто рыкнул, засмеялись. Вдруг:
-- Браво! - спокойно пророкотало позади нас, точно подземное эхо, новое, третье густое do, но - еще октавою ниже!