-- "Тятя"... "пирожок"... "агу-агу"... мещанство! вульгарность! Как могут вам нравиться такие... профанации?
И когда я спел "Забытого" (кажется, на вечере Технического училища) с гораздо меньшим успехом, чем ожидал, - Александре Доримедонтовне было и досадно за меня, но в то же время отчасти и приятно, что:
-- Вот видите: вашего Мусоргского публика не хочет.
Принес я ей однажды сборник "Без солнца". Ну, эту злополучную тетрадь, едва заглянув в нее, Александра Доримедонтовна без церемонии бросила на рояль, а на меня прикрикнула:
-- Можете проходить, с кем угодно, а я не стану! Вам всегда нравится то, что никому не нравится!
До времени, когда Мусоргский, так сурово отвергаемый 80-ми годами, сделался композитором всемирно признанным и законоположным, поставлен Европою едва ли не во главу всей русской музыки, породил Дебюсси и новейшую французскую школу, Александрова хотя глубокою старухою, но дожила. Любопытно было бы знать, переменила ли она свой взгляд, или упорную староверку не переубедили и Шаляпин с Олениной Д'Альгейм?
Думаю, что в антипатии Александровой к Мусоргскому и остальной "кучке" много значило ее... как бы это сказать? - ну, брезгливое, что ли, отношение к престарелой артистке, которая в начале 80-х годов перебралась в Москву из Петербурга, основала школу и, как в классах, так и в своих публичных выступлениях, была, наоборот, усерднейшею пропагандисткою новой русской музыки, а более всего именно Мусоргского. Это была, если хотите, знаменитая, если хотите, пресловутая Дарья Михайловна Леонова. Благодаря ей Москва впервые услыхала "Трепак", "Полководца", сцену в корчме из "Бориса", гаданье Марфы из "Хованщины".
Александрова-Кочетова не имела никакого основания видеть в Леоновой соперницу. Авторитета ее петербургская пришелица не сломила: не от нее к Леоновой уходили, а к ней от Леоновой. Да и вообще против Леоновой как артистки она ровно ничего не имела, напротив, признавала в ней и большой талант, и многие экспрессивные качества, в которых самой себе отказывала... впрочем, не желая их приобретать!.. Но в качестве женщины целомудренного германского воспитания, привычная к чопорному этикету великокняжеских дворцов, она никак не могла отрешиться от аристократического предубеждения против Леоновой, как не столь Дарьи Михайловны, сколь "Дашки", с репутацией "последней горничной Глинки". Пусть, мол, Глинки, а все-таки горничной. И, пожалуй, даже тем хуже, что Глинки, потому что великий композитор оставил в своих записках довольно-таки бесцеремонные характеристики, что за птицы были его "нянюшки", как нежно аттестовал он своих молодых служанок. Страннее всего, что утвердившаяся за Леоновой так прочно "Дашкина" репутация была совершенно ошибочна, изобретенная с начала до конца петербургскою театральною сплетней. Но привилась она к Леоновой так неотрывно и провозглашалась повсеместно с такою уверенностью, что я, например, не сомневался в ее истинности, по меньшей мере, лет двадцать. Лишь много спустя по смерти Леоновой, из ее записок в "Историческом вестнике", я узнал с большим удивлением, что она была дворянка и в детстве получила хорошее воспитание. По правде сказать, прошлое "горничной Глинки" шло к ней гораздо больше.
Лично я знал Леонову очень мало. В.М. Дорошевич - хорошо, приятельски. По его словам, Дарья Михайловна была очень умна, но имела самый нелепый и взбалмошный, именно бабий, характер, какой только вообразить возможно. Вульгарность ее он считал не природного, но, так сказать, "привычкою - второю натурою". В 50-х годах XIX века, когда Леонова начинала карьеру, вышколенная для оперы действительно Глинкою, в Петербурге была мода на простонародность, барски понимаемую, конечно, в форме первобытного вахлачества. Сверстники Леоновой не только делали театральную карьеру анекдотами из народного быта (И.Ф. Горбунов - несравненный рассказчик и очень плохой актер), но даже проходили на ответственные государственные посты. Тертий Иванович Филиппов, впоследствии государственный контролер, начал и быстро сделал свою служебную карьеру под крылом вел. кн. Елены Павловны, полюбившись ей именно превосходным исполнением народных песен. О мастерском народном пении Т. Филиппова много сохранилось воспоминаний. В "Людях сороковых годов" Писемский почти восторженно изобразил его под именем студента Тертиева. Еще большим энтузиастом его как народного певца был Аполлон Григорьев. Да и весь славянофильский кружок "Москвитянина".
С Тертием и Провом (Садовским)