-- Несчастная! как ее жаль! ах, как ее жаль!
Года через два после того прошло по газетам и никого не удивило известие о самоубийстве Мари Вильд от несчастной любви.
Д.М. Леонова, конечно, не была так обижена природой. Напротив, некогда, во времена Глинки, что ли, она, вероятно, была очень недурна собою. Но к нам-то в Москву она пожаловала уже живым подобием пирамиды, сложенной из астраханских арбузов, и достойной соперницей колоссальной комической старухи Малого театра, Акимовой, Живокини в юбке, которую, и на улице встречая, редко кто удерживался от смеха. А покоряющим гением Вильд Леонова не обладала.
Чувствительный завет - "любила, люблю я, век буду любить" - Дарья Михайловна проводила в жизнь с мужеством редкостной откровенности. До самого позднего возраста состоял при ней какой-нибудь "друг сердца", обиравший старуху, и без того небогатую. Работала уроками она с утра до ночи, в годы, когда давно пора было бы ей отдыхать на покое под смоковницей, - и все втуне. Что заработает, то и отдаст тому или другому прилипшему прохвосту. За "амантами" своими Дарья Михайловна следила строго. За поползновения к неверности ее могущественные длани" хлестали по ланитам виновного беспощадно и отнюдь не келейно. Публичностью не стеснялась. Ревнивые скандалы ее доставляли москвичам немало развлечения. После бурных сцен она обыкновенно сама летела к Власу Дорошевичу либо его к себе вызывала, чтобы излиться пред ним в жалостных конфиденциях. Что она ему при этом о побитых героях рассказывала, уму непостижимо, - не найти ни у Рабле, ни в "Декамероне". И с непременным всегда заключением:
-- Дайте дружеский совет, голубчик: в какой бы газете мне хорошенько обличить этого мерзавца, чтобы, понимаете, все его паскудство - en toutes lettres (как было на деле (фр.))?!
Влас с неизменною же серьезностью рекомендовал "Православное обозрение", "Епархиальные ведомости" или "Правительственный вестник". Дарья Михайловна вспыхнет, вскинется, обругается - потом расхохочется, и конец: буря прошла.
На что она в бешеной вспыльчивости была способна, удивления достойно.
Однажды, покинутая очередным другом, Дарья Михайловна грустно сидела в Шелапутинском театре, в крайней ложе бенуара, у самого прохода в партер. Вдруг в партере появляется ее счастливая соперница, провинциальная актриса, дама приблизительно того же телосложения, но лет на тридцать моложе. Минуя ложу Леоновой, она имела неосторожность бросить на побежденную соперницу насмешливый взгляд. О, несчастная! Мгновенно разыгралась сцена из баллады Жуковского "Адельстан": "две огромные руки" быстрее молнии перекинулись через барьер ложи, впились в прическу насмешницы и принялись ее трепать и крутить на тот манер, как прачки стирают белье в корыте. Раздался нечеловеческий визг терзаемой и не менее пронзительный терзающей.
-- Пусти, старая! - вопила жертва, награждая мучительницу эпитетами неудобоповторяемыми.
-- Не пущу, молодая! - возражала мучительница с эпитетами, еще более выразительными.