-- Но ведь моя доверительница не знала, что вы несостоятельный должник!
-- А вольно же ей не интересоваться литературой? Сама виновата: зачем не читает "Сенатских ведомостей"!..
Ф.Н. Плевако Ринк не любил, кажется, главным образом за развод Н.В. Муравьева с первою женою его, который для будущего министра московский златоуст обставил как-то уж чересчур по-московски цинично. Есть у меня где-то о том запись с подлинных слов самого покойного Федора Никифоровича. Довольно уморительно, но и - декамеронисто, если можно пустить в оборот такой неологизм!.. Ринк понимал и умел прощать грех, да и самого себя считал великим грешником, пожалуй, даже и бывал таковым. Но он не был и не мог быть "греховодником". Совершенно не в его характере было, как Салтыков однажды выразился, "одною рукою неистовствовать, а другою крестное знамение творить". Плевако же был весьма не чужд подобной двойственности, и она полагала между ним и Ринком непереходимую раздельную черту.
В адвокатуре, как я уже говорил, Ринк ослаб. Однако вспоминаю его защитником старой московской журналистки, судебной стенографистки-репортерши Козлининой, родной сестры очень известного в свое время московского журналиста и театрального критика П.И. Кичеева. Не помню, в чем именно она обвинялась, в клевете или диффамации. Гражданским истцом против нее выступил знаменитый кн. А.И. Урусов. Ринк, опустившийся, старый, совсем больной, говорил ужасно плохо - запутанно, натянуто, с бледным, измученным остроумием. Урусов решил на том сыграть. В своей изящной, стройной, дельной второй речи он как будто вовсе забыл о защите. И лишь под конец, пожав с презрительным сожалением плечами, отметил:
-- А что касается речи господина защитника, я должен признаться, что я ровно ничего в ней не понял.
И вдруг - внезапная ответная молния. Со скамьи защиты - больной, слабый голос:
-- Очень прискорбно, но я в этом нисколько не виноват. Это вам, Александр Иванович, не от меня, а... от Бога!
Дело он все-таки выиграл. Кажется - к собственному удивлению.
X
Лето 1896 года было самым нелепым и - не побоюсь признаться прямым словом - постыдным в моей жизни. Всегдашним грехом моей молодости, да с отголосками и в зрелых летах, было - как оно в катехизисе определяется - "любление твари паче Бога". То есть весьма самозабвенное увлечение каким-то очень талантливым человеком, дружба с которым становилась для меня на известный период времени, иногда очень долгий, самым важным и дорогим достоянием, так что, говоря высоким слогом, под солнцем ее меркли все остальные житейские интересы и привязанности. Так любил я когда-то покойного В.М. Дорошевича, Эрнесто Росси, так любил впоследствии Максима Горького и - последняя крепкая и нежная дружба моя - Германа Александровича Лопатина. По выходе своем из Шлиссельбурга он много лет прожил у меня в доме в Италии. В 1896 году предметом такой моей влюбленности был Владимир Иванович Ковалевский, известный государственный деятель последних двух царствований. А в то время - директор Департамента торговли и промышленности и устроитель пресловутой Всероссийской выставки в Нижнем Новгороде, столь неудачно затеянной покойным Витте, тогда еще не графом, но просто Сергеем Юльевичем, ибо за вашим "высокопревосходительством" он, "министр в пиджаке", не гнался.