Влас Дорошевич, которому на веку его пришлось иметь много дела с Пастровым, говорил о нем как о человеке очень интересном и лучшем, чем он кажется и имеет репутацию. Но дикарь он был совершеннейший, со всею грубостью и хитростью дикаря, слегка понюхавшего цивилизации и ею испорченного. Сотрудников своих, за исключением двух-трех, которых побаивался (Дорошевич, Ракшанин, Ф.К. Иванов, Коммиссаржевский), он трактовал как хозяин молодцов. Войдет в редакцию и озирается красными глазами. И - вдруг к кому-нибудь с хозяйским азартом:
-- Ты чего сложа руки сидишь? Делал бы что-нибудь!
-- Да нечего делать, Николай Иванович, все сделано.
-- Ну... пиши виды на урожай!
Ходила по Москве и в газетном мирке пословицею стала классическая фраза, сказанная им, кажется, романисту Пазухину:
-- Аванцов проситя, а фельетонов не пишетя?
Сам он за перо брался редко, но метко - в своем специальном роде. Разобидел его чем-то содержатель цирка Саломонский. Призвал Пастухов молодцов своих и приказал разнести Саломонского так, чтобы полетели пух и перья. Очередной молодец постарался - всю труппу с грязью смешал. Пастухов прочитал и остался недоволен. Усердствует другой, третий - нет, не могут потрафить. Обругал молодцов хозяин:
-- Эх вы! писатели называетесь, а не умеете человеку настоящий вред причинить! Смотрите: вот как надо.
Сел и настрочил коротенькую хвалебную рецензию, но заключил ее невинным абзацем: "Жаль, что во время представления упал с потолка кирпич, к счастию не причинивший никому вреда. Это нехорошо. Господину Саломонскому следует обратить внимание на непрочность потолка, то ведь так можно и убить кого из публики, особливо, помилуй Бог, ребенка".
Едва появилась эта скромная заметка, сборы в цирке упали. Саломонский прилетел в редакцию, ни жив ни мертв, с покаянием в своей провинности против уважаемого Николая Ивановича и с мольбою об опровержении. Опровергли. Во сколько обошлось Саломонскому помилование, о том история умалчивает.